Пока я мысленно рисовала на Женькиной ягодице крестик, чтобы вогнать иголку в нужную долю – так меня научило видео с Ютуба «укол в мышцу секреты», где вместо попки были два пакета гречи, – поймала себя на мысли, что ждала от процесса борьбы с социальным неравенством чего-то иного. А тут, простите, такая жопа. У меня нет даже элементарных медицинских знаний, от вида здоровенной иглы мне дурнеет, а тут этой иглой нужно размахнуться и вогнать её прямо в человека. Но кто же, если не я. Во время курса антибиотиков Жене нельзя пить и употреблять наркотики. Он терпит: а раз он с его стажем может потерпеть, то потерплю и я. Оказалось, это не так страшно, иголка входит туда очень легко.
– Больно?
– Очень. Ты погладь, чтобы не болело.
– Я её там так долго держу не потому, что я садист, а потому, чтобы синяка не было.
– Да ты всё хорошо ставишь, Ксенечка, десять баллов. Вытаскивай только аккуратней.
– Да тут-то уже при всём желании не накосячить.
– Я про то, что она заразная.
– Ну, если мне захочется сразу же ткнуть твоей иголкой и себе в жопу, то да, опасненько.
– Не надо, возьми чистую, – Женя натянул джинсики, перевернулся на спину, потянулся. – Сто лет в кровати не спал. Ну ничего, сейчас вылезу с улицы, сниму себе номер на три ночи с самой большой кроватью.
– И выспишься?
– Высыпаются в гробу. Ты знай, что я ценю такие вещи; я пока не очень понял, чего ты со мной возишься, но что такое быть благодарным, я понимаю.
– Да не грусти, подлатаем тебя, и всё у тебя будет в порядке.
– Правильно, ты держи меня, соломинка.
Я легла рядом с Женей. На нас дуло с окна: окно было открыто, и в него засовывал ветки общажный клён. Женя сказал, что ему стыдно предо мной. Я представила, какими были бы наши отношения, если бы в них не было ВИЧ, двенадцати лет тюрьмы, наркопотребления и бездомности. Связывало ли нас что-нибудь, кроме Жекиных проблем? Если бы их не было, мы бы вряд ли встретились: он был бы таким весёлым и успешным, вёл бы, наверное, в инсте бложек, катался на лыжах, спасал касаток. Боролся за права ЛГБТ+. Он был бы лучше, чем я, потому что он и сейчас лучше, чем я. С улицы пахло свежими листьями, а от Жени – извёсткой, потому что он только что сходил в общажный душ, с этой московской твердокаменной водой. Мне иногда снились сны, в которых мы занимались сексом. Я чувствовала вину, и от вины – большую нежность. Я никогда его не обижу. Я хочу потрогать его лицо.
Женя сказал, что ему стыдно за то, что он такой. Я сказала, что у всех есть прошлое. Глупо делать вид, что оно ничего не значит. Но в конечном итоге его власть над нами не абсолютна, потому что абсолютной власти нет на свете, а если и есть, то уж мы-то с Женечкой придумаем, как её очаровать и наебать.
– Не уверен, – Женя почесал носик, – я это чувствую по-другому.
– Закрой глаза. Целоваться не буду, не боись.
Женя недоверчиво зажмурился. Я вынула из холодильника бутылку пива, взяла его за руку и приложила её ладошкой к бутылке.
– Что это?
– Пивасик! Но мне же нельзя, Ксенечка.
– Какой пивасик?
– Ну тёмный, наверное, если это твой.
– А ещё?
– Холодный.
– А так? – я переложила Женькину руку на батарею.
– Ай бля. Так горячо.
– А здесь?
Я перекладывала Женину ладонь с одного предмета на другой, заставляя называть. Холодное, горячее, пыльное, гладкое, мягкое.
– Где ты?
– В общаге. Офигеть, – Женя открыл глаза и принялся рассматривать руку.
– Каждый раз, когда почувствуешь, что ты не ты, а дом твой уже не дом твой, снимай обувку и трогай пяточками пол. Пол холодный. Пол есть. Пятки есть. И ты есть, и бог есть, и всё хорошо.
Тут вернулась соседка, мы собрали шприцы, и Женя пошёл проводить меня до дома. Я тогда ночевала у подруги на Щелчке, а он спал в подъезде.
– Ксенечка, можно я с тобой посоветуюсь?
– Валяй, – мы ненадолго остановились на мосту, посмотреть, как под ним пройдёт поезд.
– Мне тут звонили ребята, зовут съездить к одному. К мужчине. Говорят, я ему понравился…
Я смотрела на Женино лицо, от фонарей оно было изжелта-блестящим. Моя работа – спросить его о том, какое решение он считает правильным. Нужно, чтобы он мог принимать решения. Состав под нами закончился, и стало тихо.
– А ты бы хотел поехать?
– Я не знаю, Ксенечка. Мне нужны деньги.
– Ты не обязан этого делать, если не хочешь. Всегда можно заработать где-то ещё. Бож, да давай я просто займу тебе денег, Жень, – просто займу, даже ебать не буду, и все в плюсе.
– Да нет, у тебя я не возьму. Поеду, Ксень, там мужик богатый, адвокат какой-то.
– Ну а чего тогда мнёшься?
– Не знаю, стрёмно как-то, – Женя рассматривал ладони, он обжёгся о мою батарею. – Не хочу на стройку, я на стройке ничего не умею. Может, поможешь мне на сцену вылезти, а?
У Жени сильный голос, он вообще музыкален; но связки испорчены морилкой, и лёгкие больны. На сцену ему не попасть. Я обещаю что-нибудь придумать. Я не знаю, почему всё время обещаю ему то, чего не смогу сделать: с точки зрения профессиональной этики это отвратительно.
Я хотел покончить с собой. Это самая тяжелая для меня история за зону.
