Когда едешь на СИЗО, тебя лупят ещё по дороге. Приезжаешь, спрыгиваешь с воронка: дальше вас сортируют. Оперативник вызывает по одному и спрашивает, кто ты по жизни: было ли у тебя связано с мужчинами, лизал ли у женщин письку – вот всякое такое. Это сборка: вас распределяют по этажам и по камерам. Поэтому и расспрашивают: не посадят же козла к нормальным мужикам, например, его там убьют на хуй.
Я сказал, кто я по жизни, и меня отдельно посадили в боксик от мужиков сразу. Прямо на продоле. Там девчонки еще ходили, тоже зэчки: хозобслуга. Я сидел в этом боксе и пел. Они смеялись. Люблю, когда девчонки смеются.
Меня поселили на хату. Сначала нормальное было отношение. Потом подъёбки начались, потом пошло-поехало: я такой был, симпатичный, и мне сначала даже приятно было, что на меня тут спрос. Был там один у нас, разбирался в мальчиках, любил это дело: не то что вот которые «не целуй меня», «письку не трогай». В жопу-то его конечно не выебешь, но тем не менее. Нормальный такой активный пидор.
Рабочий – открытый гей – я там был один. Второй парень по беспределу попал в хату, одно время он был такой: ауе, жизнь ворам, все дела. Его опустили и забили до полусмерти. Его не ебли, он страшный был и постарше меня, лет под тридцать. Только били всё время. Спали мы с ним на полу, впритирку: пол там бетонный, очень холодно. Парня мудохали каждый божий день, меня, по сравнению с ним, особо и не трогали. Он совсем стал плохой от этого, ходил под себя, до такой степени его замучили. Врач смотрел: помажет там что-нибудь и уходит. Я за ним ухаживал, кровь убирал, блевотину. Памперсы ему попросил. А то от него же разит, все дела, а я с ним рядом лежу.
Однажды я не спал, сильно переживал и боялся. А ублюдки все уже спали. Футбол шёл, как сейчас помню. Я слушал футбол и как этот парень рядом со мной дышит. Сначала он начал хрипеть. Потом он перестал дышать. Я его толкал. Потом он начал синеть. Потом врач приходил, констатировал смерть.
К кормушке меня не пускали. В двери есть такое окошечко, со стороны продола его открывают, и дают баланду. Мне нельзя было к нему ходить, я должен был ждать, пока мне эти ебанутые возьмут и дадут. Потом я уходил к себе в угол и там ел. Ну понятно, что, когда там что-то вкусное случалось, я сидел голодный. Как в детском доме, когда старшеклассники отбирают.
Меня там всё время мудохали и ебли. Но был один вечер, который страшнее всех. Смотрящий у нас с оперативником был вась-вась, информацию всякую сливал, а оперативник ему притаскивал то сигареточку, то бухло, то травочку. И вот приносит этот мусор бухло, и у нас в хате садятся распивать. Набухались и позвали меня. Повязали простынь, футболку дали маленькую такую в обтяг, чтобы сиськи торчали. Сказали – танцуй. Я начал танцевать, плавные такие движения. А они сидят смотрят и письки чешут. Потом стали глумиться, толкать, гонять по камере. Под кровати загоняли, я там ползал. Конечная инстанция у меня была дольняк – это туалет. Они набрали туда воду. А рядом с ним была розетка. И кипятильник был большой, иногда там самогон гнали. Кипятильник оторвали, остался шнур. И вот они стоят с этим шнуром, а мне говорят залезать в воду. Я встаю в дольняк, деваться то некуда. Я стою босиком. Они мне приказывают всякое, но я не хочу. Вот на отказ. Мне начинают угрожать, что сейчас током приложат. В итоге меня правда тряханули, 220 вольт: я потерял сознание. Они меня привели в чувство и стали пихать в очко хозяйственное мыло. Одно, потом второе. Из очка кровь хуячит, я весь там лежу разъёбаный. Они угомонились немного, пожалели. Я начинаю ублажать самых гуманных – смотрящего с помощником; ну, в плане интима. Они понемногу успокоились – и все остальные тоже – и заснули. А я разобрал станок и сиганул по левой руке: это вот который большой такой там у меня шрам. Хотел покончить с собой. Не мог вынести этого. Мне позвали врача.
Из больницы отправили в КПЗ, на время судебного процесса. Там мне было хорошо, я один сидел. С девчонками общался с хозобслуги. Кормили неплохо, вольная такая была еда. Потом суд закончился, нужно было ехать обратно в СИЗО. Я решил, что никуда не поеду. На окне стоит решётка, которая вторая, внутри камеры: намордник. Я сделал верёвку, накинул на этот намордник и повесился. Мне потом рассказывали, как меня снимали, откачивали: я этого не помню. Меня вызвал к себе старший: спросить, чего это я. Я объяснил всю ситуацию. Ну, почти всю. Он мне сказал, что сейчас позвонит в СИЗО и меня переведут в другую камеру.
Когда я приехал, меня вызвал оперативник и стал спрашивать, почему меня просят перевести. Я ещё раз рассказал – в общих чертах. Он всё послушал – и посадил на ту же хату обратно.
Я старался, чтобы они не узнали, чего я там начудил в КПЗ. Смотрящего вызывали к мусорам, сказали меня особо не трогать. Какое-то время правда не трогали, потом все пошло по-старому. За этим никто не следил. Избиения, всё дела. Я уже в камере взял простынь, сплёл верёвку: но там народу много, там сложно с собой покончить.
