Та, кого стая избрала хозяйкой, оборачивается на полпути, но не произносит ни слова. Яся враз ощущает себя огромной и неуклюжей и очень по-человечьи. Руки мешаются. Куда девать руки? В карманы или так пусть просто болтаются?
– Мне показалось, что ты не в порядке. Если хочешь побыть одна, я уйду.
Так нормально, и голос совсем не дрожит. Запинается только на «если» – удивительно даже, как сложно даётся союз.
Глухое ворчание, жаркие жадные взгляды. Волчья стая дыбит шерсть на загривках, щерит стозевную пасть. Зачарованы видом крови, удивляются наглости Яси. Почему говорит, что одна? Их девчонка одна не бывает. Напряглись, приготовились. Сейчас как напрыгнут – и как разорвут!
Но тут раздаётся:
– Останься.
Яся кладёт всё же руку в карман – и неожиданно для себя достаёт фигурку, напоминающую младенца с фасолинку величиной.
Потом деловито, будто речь о чём-нибудь важном, делает снимок.
Девочка смотрит.
– Ладно. Младшего прихватила. Теперь там неполный комплект. Надо, наверно, вернуть. Часто у них пропадают куклы?
И пока говорила, вот что пропустила: глянь – волков-то в помине тут нет.
Ну-ка выйди, зайди нормально.
Чтоб по правилам. Постучись, после выжди ответ. Вытри ноги о полотенце. Стань передом к лесу рук.
– Лес рук, – говорит учитель.
Это старинная школьная шутка. Сарказм. Она означает: никто в целом классе сейчас не поднял руки. Над такой не смеялись давно, ну, пожалуй, лет сотню уже. Потому что она не для смеха, цель её – воздавать дань былому; тем всемогущим, всеведущим учителям, устрашающим, непобедимым. Умеющим креативно решать задачки с прямыми углами, линейкой срочно измерить расстояние до руки.
Тем же прошлым величием, напоминанием о временах наделённости властью веяло от «А голову ты не забыла?». И то и то разнимало на части, соединяло детальки в совсем произвольном порядке и рисовало такой боди-хоррор, что делалось не по себе. Покатились по классу кусочки учеников. Из парт прорастал ручной лес: заблудишься – схватят, утянут, будешь школьником навсегда. Забытые головы жалобно звали из дома их покинувшие тела.
Яся дёргает незабытой, силясь картинки прогнать.
То ли в школе только и дел, что читать постоянно стихи, то ли Яся лишь их замечает. Потому что – опять за своё.
Одноклассница читает вслух с выражением, с красивостями: тут погромче, здесь выдержит паузу. Всё к месту, всё правильно, чётко. Как махнёт левым рукавом – расстелились поля безграничные, потом правым махнёт – синью ширилось небо бескрайнее, только родное такое, нигде не бывает ещё, оно куполом только над нами и всех прижимает к земле.
Яся вроде бы ненароком прислонила к уху ладонь. Уху стало тепло, и внутри что-то сразу же загудело.
Чтение одноклассницы не то чтобы раздражало. Больше всего – стоило признать – это походило на ревность: то, что по праву считаешь своим, добровольно идёт к чужаку. Вот так запросто. Хочешь читать – стоишь перед всеми, читаешь.
Буквы глупые. Им всё равно, кому станут принадлежать.
Непонятно, как с этим быть. Про то, что там делать с любовью – любой: заменяющей воздух, разъедающей изнутри или даже ненужной, незваной, как к крыльцу приблудившийся пёс, – написано множество слов в тысяче их вариаций. Про то, чтобы что-то помимо любви упорно свербело под кожей, сказано много меньше, да и будто бы мимоходом, точно то, что случиться могло с человеком, растворяется сразу в страстях – без остатка, как в кислоте.
Или это вот тоже любовь – вообще всё, что с людьми происходит. Шагу нельзя ступить, всюду одна любовь, плюнуть нельзя – непременно в неё попадёшь.
Буквы глупые. Будет нелепо позволить им власть над собой.
Одноклассница восклицает: «что-то там вольный ветер». Учитель довольно щурит глаза.
Поучись, как надо нормально. Надо лишь подчинять их себе.
Яся смотрит вниз, на колени – там, под партой, её телефон. Палец завис над «Создать», но не касается слова.
Одноклассница не запинается, не забывает текст. Да молодец, молодец.
Учитель слегка улыбается, кивает в такт головой. Ещё немного – взмахнёт чем-нибудь, как дирижёр.
– Спасибо за это, – и подчеркнул: – Чудесное выступление. Ярослава?
