Слова прежде разнились на вкус, отзывались во всём теле, но таких сейчас не было.
Кира смотрит в экран много часов подряд, голова начинает трещать, в голове переполнилась память, нового не загрузить.
Если вместо экрана взять лист, не получается тоже. Даже хуже: что позачеркнула, зияет свежим порезом, тёмным липким красит ладони. Всё мешается: кожа впитывает слова, на листке картография пальцев. Всегда аккуратненький почерк становится вдруг корявым, начинает издевательски танцевать. Кире кажется, что не она движет собственной же рукой, и какое-то время она отстранённо за ней наблюдает, пока вдруг не останавливается и не проглядывает написанное – и это мучительно плохо. Каждое слово приходится не то что вычёркивать – заштриховывать от и до, лишь бы самой никогда не увидеть.
Лист чёрный со всполохами белого. Ни дать ни взять – рябь на телеэкране, поломка антенны, утраченная связь.
В дни, что не заняты были работой-за-которую-платят, Кира пыталась себя развлекать, но получалось не очень, хоть и помогало часам пинать стрелки чуть-чуть побыстрее.
Город же небольшой: хочешь не хочешь, а встретишь. Тот, кто прежде был одногруппник, а теперь – поди разбери, спрашивает: «Ты как?» – и подсказывает сам: «Слышал, работать пошла?», и Кира кивает, и тот заливается, как ей завидует, ведь универ – репетиция жизни, а у Киры сама эта жизнь, она сможет увидеть столько таких типажей, такой материал, хоть вот книгу пиши, и Кира говорит: «Ок» – и смотрит, как он, запинаясь, опять подбирается к ней. Надо принять бы сочувственный вид, чтобы стало ему полегче, но Кира устала делать лицо и просто стояла, ждала, пока он совсем не ушёл.
Были ещё где-то люди. Кира помнила, в какие моменты обычно бывает смешно, и улыбалась шуткам, и вела себя как обычно, хоть постоянно казалось, что всё происходит в каком-то сериале, где сюжет про кого-то другого, а Кира как героиня задвинута на второй план, и не роль даже, амплуа – картинка, картонка, намалёванный наспех фон для кого-нибудь поважнее.
Никто не почуял обмана, не обвинил во лжи. Были какие-то люди, только куда-то все делись. Одной сперва было не очень, после – да вроде нормально, обвыкла, не помнила, как не одной.
Потому перестала совсем выходить, не стала нигде отвечать, и, по идее, должно бы и это болеть, только прочее сделалось вдруг неважным, потому что чего ты ни делай,
Вместо крови – чёрная желчь, ночью стены дрожат от воя, и подъездная дверь оказалась похожа на пасть: дом сжирает тебя всякий раз. Отчий дом, где ты – отчий обед.
Механический глаз подвёл, глаз живой не мог больше открыться – и неясно, кто выскочил перед машиной, что, наконец, случилось. Кира нарисовала в уме как минимум несколько версий.
Она не может перестать о них думать, особенно об одной, засевшей прочно и ставшей как будто бы воспоминанием о том, чего никогда не случалось; реальное слилось с придуманным плотно, и выход, конечно, здесь только один: пока не отделишь одного от другого, ни за что не пойдёшь на бал.
Кира, бывает, встречает убийцу собственного отца. Раз от разу всё чаще.
Кира, бывает, встречает убийцу собственного отца – и это не человек.
Конечно же не человек.
Небо сделали из алюминия, поцарапали голубями.
Конструкция выдалась хлипкой и немножечко протекала.
У скамейки стоит человек, мокнет вместе с картонной табличкой. Могло показаться, как будто о чём-то просил, но на табличке внезапно значилась его услуга: «Стихи из ваших слнов». Кира сперва прочитала «слонов», пока не дошло, что это и сны, и слова одним махом. Человек продаёт стихи.
Впереди раздают листовки, и Кира заранее ищет, куда бы свернуть до того, как с раздатчиком пересечётся, – хоть контакт с людьми неизбежен, его отсутствие хочется длить. Кажется невозможным пройти мимо, высунуть руку под дождь и втянуть обратно в карман, сжимая бумажный комок. Комки эти будут копиться, царапать ладонь неожиданно острыми гранями – ведь в ближайшую урну выкинуть как-то неловко, надо чуть-чуть походить, и свыкнуться с ними в кармане, и привыкнуть настолько, что упустить момент, когда спрессовались в кирпич, но зато уже не мешают.
Свернуть во дворы и увидеть привычное. Здесь рядом с роддомом какой-то закопанный дом, даже не дом, а обрубок, кусок, почти лабиринт, на этаж погрузившийся в землю, – как будто отдельно палата для мамочек минотавров[11].
Здесь все дома – ну прямо из какой-то занятной игры; сходство могло быть полнее, когда здесь бы хоть что-нибудь происходило. Но Кира попросту шла, сокращая путь до работы.
