В прошлом году мужчина перестал выходить покурить, да и девочки долго не было видно. Он уж решил – переехали все, но после девочка вернулась одна, и он понял – случилось другое, плохое.
Это казалось почти нереальным, что чьё-то время идёт, тогда как его личное, кажется, остановилось. Было неясно, чем измерять. Может, макулатурой. Почтальон заложит счета за ручку входной двери, а газеты с рекламой впихнёт внутрь ящика: там, внутри, они давно уже спрессовались в неразрушимый кирпич, и удивительно, как хоть что-то туда влезает. Может, там затерялось письмо от кого-то близкого или выигрыш в лотерею. Он не хочет знать. Впрочем, близких же нет, а в лотерею он не играет, так что вероятность того точно стремится к нулю.
Может, время мерится холодом. Когда холодает, он кутается плотнее в пальто и не знает, что издалека похож на большой валенок, поставленный на голенище.
Проводить вечера на балконе становится всё невозможней. Ветер загибает страницы, и он пережидает, положив на обложку обтянутые перчатками пальцы. Пальцы эти ноют, чуют приближающийся дождь – и он всегда уходит до того, как упадут первые капли.
Холода уже скоро, недолго осталось ждать. Ну же!
Природа не терпит однообразия. Природа не терпит однообразия.
Это заклинание, но оно не срабатывает.
Пальцы ноют. Старик из дома напротив поспешно собирает свои пожитки: журнал и стул, по дороге поспешно подставляет небу ладонь – поймать первую каплю дождя на счастье.
Ну же, на счастье.
Вместо этого на ладони застывает снежинка, первая в этом году.
Ничего не поделаешь. Иногда чудеса не происходят. Бывает так, что проносятся они мимо, подхваченные вихрем злых колких снежинок.
Что-то дёргает, тянет назад. Оборачивается. Карман древнего пальто зацепился за ручку двери.
Но тянет его не карман, а долгожданное, тайное.
– Чудны дела твои, – бормочет он. Журнал валится из рук.
В доме напротив, в такой же панельной многоэтажке, в обрамлении стеклопакета видится царь всех птиц в истинном своем обличье, в огненном оперении, великолепный и устрашающий.
И чья-то узкая бледная рука задёргивает спешно шторы.
Как же она сразу бесит.
Будь отец королём, ему бы пришлось признать этого бастарда.
Руки-веточки, выступающие ключицы – на них в дождь не скапливается ли вода?
Хрупкий вид не вяжется ни с голосом, ни с поведением: не произнеся ни слова, гостья сошла бы за стеснительную тихоню, что глаз не смеет поднять. Но стоило заговорить – и с губ то и дело срывались приказы: «принеси», «дай», «забери».
И хуже того – постоянное «мы», заранее всё уж решила.
В попытке отсоединиться Кира сидит поодаль, обняв себя за плечи. Лицо нечитаемо, весь её вид говорит: «Я не обязана была пускать тебя в свой дом. Я вполне могу выставить тебя». Весь её вид лжёт: она не посмеет. Но тем не менее Кира говорит это вслух.
На секунду Яся, казалось бы, опешила. Потом улыбнулась – ох, лучше б не улыбалась: два ряда острых зубов, как у лесного зверька, – вцепится, глотку перегрызёт.
– Нет, невозможно.
Кира совсем растерялась:
– П-почему?
– Я бы так никогда не поступила! – махнув кружкой и едва не выплеснув всё содержимое, сказала она. Собственная личность была для неё мерилом чужих поступков.
Яся скинула кроссовки в прихожей (Кира походя отмечает, что для подобной обувки уже несколько холодновато) и теперь старательно одёргивает носок, чтобы выглядел поцелее – вот незадача, надевала нормальные вроде, в рюкзаке должны быть запасные.
Кира вертит в руках чайную ложку, разрываясь между желанием сделать вид, будто ничего не происходит, будто не на её вовсе кухне сидит обнаглевшая девчонка и что-то несёт совершенно дурное, – и чем-то ещё, неосмысленным, непонятным.
Как той унылой амёбной царевне, которую никто не мог рассмешить, какие бы там коленца ни выкидывали женихи, ни одна ситуация не могла показаться Кире неслыханной, небывалой.
Ну птица, да, белая. Ну девочка, глаза – талая вода. Ну вот пришла. Всё нормально, так вот бывает.
– Давай ещё раз. Тебя… преследовала птица. И ты решила приехать ко мне, потому что это…
– Наша проблема, – уверенно закончила Яся.
– Да почему наша?
– Это наша проблема, – возмущённо развела руками Яся, попутно задевая какую-то статуэтку. Ойкнула, сунула палец в рот, оставила вслух комментарий, мол, травмоопасно тут.
– До тебя нормально было.
