Там темно полностью

Секундное недоумение ребёнка, вдруг ни с чего по себе полоснувшего острым и не успевшим ещё про эту боль осознать – разве вот так и бывает?

Было не как написали на сайте, не из-за дурака на дороге. Отца уничтожил непринятый дар, проявившийся столь некстати.

у кошечки болит у собачки болит у волчка серого ой болит

вот у каждого заживёт – и твоё перестанет ныть

Дёрнется – что? птичья лапа? ступня в заляпанной грязью кроссовке / в сапожке тонкой замши / в строгом кожаном полуботинке? – расправляются перья ли, пальцы – какие? чистые белые? с дорожкой из высохшей крови? в серебряных тонких оковах? с хрупким, того и гляди унесёт, следом от сигаретного пепла? – кто-то коротко резко вздохнёт – это девушка, это мужчина, это был человек ли вообще? – это важно? когда это важно?

На самом дне у каких хочешь глаз разливается чернота.

Ведь если не дать излиться вовне, то – что? – да

(да?)

(да!)

он затопит тебя изнутри.

– Кира?

Голос звучит точно из-под воды, и тогда непонятно, откуда огонь.

Так пух обращается в прах: птица вспыхнула и разлетелась.

Яся что-то кричит, машет шарфом.

Это всё остается где-то на периферии, потому что пришла темнота – по краям набежала так быстро, как сгорает тетрадный листок. Как если б рядок за рядком буквы теснили друг друга, слоились и набегали, так что текст невозможно прочесть – так и сейчас в разноголосице чувств невозможно разобрать.

Всего-то и надо – себе разрешить делать то, что просилось наружу. Накрывала тогда жаннад’арковская убеждённость: для того-то тебя сотворили. Не противься, ныряй в темноту.

И не кто-то иной за тебя говорит, а ты сам, так привыкший зеркалить других, наконец слышишь собственный голос. Познакомьтесь уже; может быть, даже ладить когда-то начнёте.

что это снова? ПОЧЕМУ ТАК БОЛИТ? чьи это чувства? сильно болит БОЛЬНО БОЛИТ невыносимо ДА ЧТО ЭТО?! кто это всё ощущает?

Перед глазами вспыхивают огоньки. В голову ударяет весь прошедший дурной, тягучий, в мутной дрёме утопленный год – и Кира впервые не гонит прочь ничего из того, что пугало.

Выходи, страшное, тёмное, будешь мне названым братом, сестрой, кем там захочешь побыть, выходи.

Вопрос: что это?

Ответ: Это тоска, и стыд, и вина.

В.: Чьё это всё?

О.: Твоё, Кир, твоё. Принимай отцово наследство.

Так вот что, должно быть, он чувствовал – захлестнувшая с головой волна, а после – свобода. Наверное, он улыбался.

Когда из сплошной черноты проступает и что-то иное, Кира понимает, что лежит на земле. Пахнет палёной шерстью.

– Ты кого тут сожгла? – спрашивает Ясю.

Та утирает нос ребром ладони. Глаза отчего-то припухли, смотрит сердито, шмыгает громко, говорит – аллергия на дым. Может, правда на дым аллергия.

– Искра попала, твои волосы загорелись. Я думала, слишком сильно двинула тебе по голове.

Протягивает руку – помочь встать, но тут же отдёргивает, вспоминая, что Кира такого не терпит.

Когда дверцу машины открыли, никто не заметил – как-то было не до того, – что побежал-покатился вроде камушек небольшой. Его пнули ногой – помешался.

Такой же находит Яся у корней старого дерева. Запихивает в карман. Что нашла – то её, такова уж привычка.

Руки похожи на лапки зверька: чёрные от сажи пальцы переходят в ладонь, кажущуюся по контрасту с грязью белее белого. Яся чешет нос, и на нём остаётся тёмный след – сходство со зверьком усиливается многократно. Она достаёт из кармана округлый предмет.

Это какой-то камень.

А, нет, вроде яйцо – чёрно-белое, перепачканное, как и руки, что извлекают его на свет.

Яйцо лежит на ладони.

Яся ждёт.

Что-то происходило, хоть пока ничего и не видно.