Нам не нужно пояснять, о ком идет речь. Каждому из нас хорошо известны по присвоенным нами же прозвищам самые изощренные садисты и безудержные матерые убийцы из числа конвоиров, спасающихся за спинами пленных от фронта и потому отличающихся при выслуживании особым рвением, изуверством и свирепостью. Это — женоподобный паныч Девочка, демонически-жгучий Черный унтер, бывший мясник ефрейтор Могила, а также смахивающий на обезьяну штатный заправщик карбидных ламп Карбидчик, белобрысый отпрыск некоего юнкерского рода Белый, только что воспроизведенный в унтеры, а посему особо усердствующий в истязаниях перед начальством, и весьма оправдывающий свое прозвище Бомбило. Все они и многие другие, им подобные, не только жестко следовали инструкциям по обращению с военнопленными, но весьма своеобразно трактовали их и усердно претворяли в жизнь. Они были способны каждую минуту и по любому поводу, а зачастую и без него, не задумываясь, изувечить, а не то и запросто забить насмерть любого из нас. Одно только упоминание о них невольно приводит нас в содрогание.
— Каркай, каркай давай! Как раз накаркаешь! — боязливо ежась, обрывает Колдуна Лешка.
Слышатся мерные шаги конвоя и позвякивание снаряжения. В десяти метрах от нас немцы приставляют по команде ногу и по команде же расходятся. Перед нами останавливается миловидный, смахивающий более на переодетую девушку, нежели на конвоира, немчик с невинными голубыми глазами, нежным девственным румянцем и застенчивой улыбкой на лице. Это Девочка — неумолимый и изобретательный в истязаниях лагерный садист, не брезгующий собственноручными порками пленных и не пропускающий ни одной из них.
— Хоть бы пронесло!.. — шепчет побелевшими губами Лешка.
Мы затаиваем дыхание. Потоптавшись в нерешительности на месте и обведя взглядом выстроенные команды, Девочка в сопровождении нескольких конвоиров подходит к нам.
— Майне коммандо… — мелодичным девичьим голоском утверждает он свой окончательный выбор и, со свойственной ему подкупающей обворожительной улыбкой, добавляет: — Зер гут! Прима коммандо![11]
— А все Яшка! Накаркал проклятый Колдун! — злобно шипит сзади Лешка. — Ну, держитесь теперь, мужики! Будет нам сегодня! Это уж как есть!
Начинается распределение по участкам. Поскрипывая деревянными колодками на мерзлом снегу, выкликнутые команды одна за другой выводятся за проволоку на дорогу и, сопровождаемые конвоем, отправляются в свой нелегкий повседневный путь. На очереди мы.
— Ма-а-рш! — надрываясь, визжит Девочка.
Скрепя сердце мы трогаемся с места и только тут, при выходе из ворот, внезапно замечаем приспущенные траурные знамена над притихшими немецкими палатками.
— Гли-кося, и впрямь поминки! — с детским простодушием изумляется Кандалакша. — Выходит, не сбрехал шахтер. Все, как есть, по ево сходится. Вот и с флагами тоже.
Эти неоспоримые доказательства общегосударственного национального немецкого траура производят на нас неизгладимое впечатление. При виде их мы словно перерождаемся и забываем обо всем, что нас ожидает. Радость и ликование охватывают и преображают нас. Мы заметно приободряемся, лица наши невольно светлеют и оживляются, в глазах вспыхивают какие-то огоньки, и все мы становимся буквально неузнаваемыми. Куда только подевались все страхи и тревоги дня?! Их словно никогда и не бывало. Словно не было никогда и ни кошмарного, как сон, плена, этого поистине земного ада, и ни этих неотвязных повседневных страхов за свою вот-вот готовую оборваться жизнь… И нам теперь действительно ничего не страшно, и все-то на свете трын-трава. Догадавшись о причине изменения в нашем состоянии, немцы приходят в неистовую ярость и самым решительным образом немедля отрезвляют нас.
— Шнеллер, шнеллер![12] — с остервенением набрасываются они на нас и, не давая опомниться, руганью и прикладами гонят нас вперед, вдогонку за скрывшимися за лесным поворотом командами. Вместе с другими конвоирами усердствует в избиении и Девочка.
Осыпаемые градом убийственных ударов, еле передвигая отекшие, не единожды помороженные ноги, мы, выбиваясь из последних сил, спешим догнать далеко ушедшие вперед команды и, только догнав наконец-таки их, укорачиваем свой шаг.
— Теперь можно и передохнуть, — решаем мы про себя. — Надо беречь силы. Кто его знает, что еще нас ждет сегодня? Немцы-то, похоже, совсем озверели. От них всего ждать можно.
