— Нашел дурака — задаром ему стараться! — горячился он тогда, делясь с нами обидой. — В который уже раз надувает! Насулит и хлеба, и супа, и табаку, и еще черт те чего, а заполучит вещь — и поминай как звали, словно и не обещал ничего. Да что я ему, обязан, что ли, все задарма делать? Другие-то вот держат слово, а у него оно что плевок. Пообещать — пожалуйста, а расплачиваться — необязательно. Чего еще, дескать, тут с пленными-то церемониться? Ну нет, не на того фашист нарвался! Черта с два еще что-нибудь от меня получит!
Теперь этот инцидент с Черным предстал в новом свете, заставил вновь заговорить о нем и открыл наши глаза на истинную подоплеку случившегося. Ни у кого из нас не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Черный, пользуясь удобным случаем — Маэстро якобы нарушил строгий запрет, — попросту свел свои счеты со строптивым военнопленным, заведомо зная, что это останется безнаказанным.
Было в этой истории с Маэстро еще одно немаловажное обстоятельство, которое, несомненно, и привело его к гибели и ускорило трагическую развязку. Обстоятельство это — его неприкрытая, бескомпромиссная и непримиримая ненависть к гитлеровцам, которую, пользуясь своей популярностью и изумительным мастерством, он с исключительной дерзостью, и даже не таясь, открыто высказывал им, едва ли не на каждом шагу. Все это до поры до времени сходило ему с рук. Маэстро даже разрешено было заиметь необходимый инструмент для изготовления поделок, в погоне за которыми немцы многое ему прощали, делая вид, что ничего не замечают, хотя его вызывающее поведение приводило некоторых из них в ярость, и они давно ждали удобного случая, чтобы с ним наконец разделаться. Не иначе как с ведома и молчаливого согласия и благословения командования, заблаговременно ими замышленный и где-то, вероятно, за бутылкой шнапса тщательно обдуманный и спланированный, случай этот вскоре им представился и закончился гибелью Маэстро.
Это умышленное убийство стало для всех из ряда вон выходящим событием, поскольку слишком незаурядной личностью среди пленных, да и у немцев, в лагере слыл игрушечник и слишком неприкрытой и неуклюжей выглядела расправа над ним не только для нас, но даже для многих немцев, чтобы ее можно было посчитать за обычное будничное происшествие, ни тем более обойти молчанием. Резьба по дереву была столь искусной, что могла бы, кажется, поспорить с подлинными музейными экспонатами и выдавала в Маэстро недюжинное дарование. Его поделки отличались исключительной оригинальностью и неповторимым разнообразием, тонким художественным вкусом и безупречной отделкой, присущими разве что только щедро одаренному талантливому мастеру. Оголтелым фашистом был убит не просто рядовой пленный, но бесспорно настоящий большой и даровитый художник. Это обстоятельство, видимо, и вынудило лагерное начальство предпринять необходимые меры для пресечения возможных и весьма нежелательных слухов, которые грозили выплеснуться за пределы лагеря.
Для оправдания действий конвоира и придания им какой-то законности комендант лагеря — подумать только! — пошел на создание некой специальной, беспрецедентной и неслыханной в условиях лагеря комиссии из ревностных унтеров и усердствующих мастеров-тодтовцев якобы для расследования обстоятельств дела. Комиссия, как следовало того ожидать, только подтвердила «нарушение» потерпевшим установленного запрета и тем самым как бы узаконила поступок конвоира. Все стало теперь выглядеть надлежаще оформленным, вполне законным и, казалось бы, не должно было вызывать ни малейшего сомнения в виновности самого Маэстро, если бы не словоохотливость Косого Эрика, скрытно сочувствующего нам и говорящего по-русски постового австрийца. Он однажды как-то проговорился, что при проверке обстоятельств и замерах рокового расстояния всплыла одна весьма досадная «ошибка» и что «авторитетная» комиссия попросту утаила эту далеко не маловажную деталь. С его слов нам стало известно, что показным фарсом расследования, неуклюже разыгранным командованием для придания формальной законности этому делу, со всей очевидностью было установлено, что вместо роковых тринадцати метров в действительности оказалось менее одиннадцати, где пули и настигли юного Маэстро. Об этом досадном «казусе» «почтенная» комиссия «стыдливо» умолчала.
— Все сделано, как хотелось коменданту, а метры для него ничего не значили, — безнадежно махнул рукой Эрик, сообщив нам об этом по секрету. — Убит-то советский военнопленный. Так стоит ли этому придавать какое-то особое значение, переживать да расстраиваться?
Таким образом, лагерному начальству не удалось спрятать концы в воду, выдать черное за белое и обвести нас вокруг пальца. Истина пробила себе дорогу, стала известной всем и подтвердила наше мнение.
