Почти каждое утро я встаю очень рано и иду купаться. Вальдемара не бужу, потому что ценю этот час, единственное время за день, когда мне удается побыть одному. (Амброз уже, наверное, тоже не спит, но из хижины не показывается. Сидит там, наверное, читает, курит и делает первые глотки спиртного. Пока что я ни разу не видел, чтобы он купался.) Еще мне нравится плавать в море утром, потому что только тогда я могу сделать это нагишом. Чувствительный к местным предрассудкам Амброз передал мне, что строители глубоко поразились, услышав, что Вальдемар купался голышом. (Слух об этом – как и обо всем, чем мы занимаемся, – наверняка облетел все деревушки в этой части Греции, и его обсудили сотни людей.) Нагота – одна из характерных черт классического прошлого, отвергнутых современными греками. Наши строители если и плещутся в море, входят в него, не снимая хлопковых кальсон.
Я осторожно спускаюсь по скалам – это застывшая лава, об нее, если поскользнешься, можно серьезно порезаться – и вхожу в воду. Ранним утром на ней почти нет ряби, только светящаяся голубоватая пенка. Я не погружаюсь с головой, потому что у меня есть чувство, что пока не нарушаешь тихой глади, утренние чары не спадут. Мир останется волшебным и нереальным: берег и горы только рождаются, формируясь прямо из света; рыбацкие лодки плывут по воздуху. Вода очень соленая и сама держит меня на поверхности; я заплываю далеко и ложусь на спину, смотрю в небо.
За последние две тысячи лет эти моря и этот берег не сильно изменились. Если бы из оливковой рощи выглянул древний грек и увидел меня вдалеке, то ни за что не отличил бы от своего современника. Вот вроде бы волнующая мысль, а меня она нисколечко не заводит. Древняя Греция мне совершенно безразлична; тут я от нее дальше, чем на севере Европы.
Но и Северная Европа от меня отдаляется просто поразительными темпами. Когда мы первый раз, вскоре после приезда сюда, выбрались за покупками в Халкис, я донимал Амброза просьбами перевести мне новостной выпуск, который мы слышали по радио в кафе, где выпивали. Амброз отнесся к этому терпеливо и добродушно, хотя видно было, что без интереса. Уже тогда новости ужасали, а теперь, наверное, все стало намного хуже. Не в этом году, так в следующем начнется война с Гитлером. В этом я не сомневаюсь, но до конфликта мне почему-то нет дела. Теперь, когда мы выбираемся в Халкис, радио меня больше не волнует, и я не прошу Амброза переводить мне газетные заголовки. На остров мы газет не возим. Амброз по-прежнему рассуждает об анархизме, фашизме, коммунизме и прочем, однако применительно к своему миру, не внешнему. Я все глубже и глубже погружаюсь в мир Амброза и, признаваясь в этом, чувствую, что мне надо бы стыдиться. Тем не менее не стыжусь.
Раскинув руки, я лежу на воде и смотрю в небо. Для меня нет почти ничего, кроме того, что есть здесь и сейчас. Даже будь мое тело, в котором я парю, телом юнца или здорового старика – будь мне семнадцать или все семьдесят, – я бы и то не заметил разницы. Обычно свой возраст я осознаю прекрасно, ибо разум терзают страх перед будущим и сожаления о прошлом. Но только не сейчас и не здесь. В Берлине я писал роман об Англии, здесь я хочу продолжить роман о Берлине и уже знаю, что этому не бывать. Максимум, что получается, – это вести дневник. Здесь только об этом месте и можно писать.
Возвращаясь к берегу, я остерегаюсь медуз. Они – неотъемлемая часть здесь и сейчас. Ганс говорит, от их укуса можно слечь на неделю. На днях вся поверхность моря была занята медузами, а Петро и Тео – сколько мы их ни отговаривали – отправились поплавать, и ничего им не сделалось. Я думал, что Ганс ошибся, однако у Джеффри нашлось собственное мнение:
– Всегда знал, что эти двое – нелюди. А теперь убедился. Видал, как медузы к ним ластились? Они все знали! Ты мне не веришь? Ну ладно, я тебе докажу, черт возьми… Полагаю, ты не станешь спорить, что эта страна для нормального человека – сущий ад? А что за создание чувствует себя в аду как дома? Дьявол, разумеется! Дьяволам жара нипочем, они в ней процветают. И медузы их не жалят. Ну так и кто же тогда, по-твоему, эти двое?
Вскоре после того, как я возвращаюсь в палатку, Петро, которого порой сопровождают Тео и Алеко, приносит кофе. Пить его надо сразу, горячим, иначе потом он станет невыносимо горьким и противным на вкус. Кофе предназначен для Вальдемара – разбудить его, чтобы шел на кухню помогать Гансу. По утрам Вальдемар сущий лентяй, его не добудишься. Однако трое парней, видно, не возражают и покорно ждут, пока он проснется. Они все успели крепко сдружиться.
–
(Не знаю, как правильно записать, но вообще это значит «кухня» и «беда» или же «гнев»; это такая шутка, смысл которой в том, что Ганс злится на Вальдемара за то, что он до сих пор не на службе.)
Наконец Вальдемара уговорами, криками и силой вытаскивают из постели. Все испытывают облегчение, когда он хватает брюки с рубашкой и кое-как выходит из палатки, одеваясь прямо на ходу.
