— Какой купались!.. Рыбешку сетенкой ловили. Время к вечеру подбилось, меркнуть стало, а сетенка-то в коряги и вкрутись. Много тут прежде дубов смытых лежало. Это теперь кругом стрижено-брито, а тогда вековые, в три обхвата, стояли. Ну, вкрутило, а сетенку рвать неспособно — хлеба на зиму от силы три мешка сбивалось, а пятеро ребятенков в хате — корми. Сетенка и помогала. Наловит чего ни попади, в бочку натуркает, соли набьет, сколько влезет, — глядь, все не пустое варево на зиму. От неустройства жизни, от жалости к ребятенкам своим и взбрело ему в голову за сетенкой этой во глыби лезть, чтобы распутать и отцепить. И зябко, уже на осень потянуло. Но — полез. А там, во глыби, ломает воду, вертуном вертит… Видать, как потом рассудили, за нижний подбор держался, чтобы попрямее да поскорее было, а его и замотало. Голову-то до ноздрей поднять может, дыхнет раз-другой и опять туда… И ножика нету. А тут брат поблизости, спасать кинулся. Как там было, рассказать некому, а вдогад так, что подплыл он, руку подал, выдернуть из путанки хотел. Так лодка долбленая, душегубка называется, кувырк — и всего дела. Утопающий же руку как схватил, так уж не отпустит — судорога там или еще что, а не вырвешь… Долго, видать, маялись, на первом и рубаха клочьями, и лицо ногтями подрано — отбивался, надо думать, который спасал, смерть не тетка… Утром лодку под село прибило, побегли искать — они уж и синеть стали… Ну, мужиков-то фамилии были Сарычевы — вот и пошло, что Сарычи да Сарычи.
— Дети-то выжили?
— А не выжили бы, так и я рыбку бы тут не ловил.
— Это как же?
— А так, что и я Сарычев.
— От них?
— Ага.
Помолчал, закуривая, усмехнулся:
— Нам, Сарычевым, не везет на воду. Вот и я без ноги — оторвало, когда Вислу под Сандомиром форсировал.
— Ну, там-то Сарычей не будет. Там многим досталось.
— Нам и одних хватит, другим тоже надо. Вон Лашкин лог есть. Возом задавило мужика. Самсонов угол — председателя сельсовета кулаки убили. А еще Федькина кулига — партизан такой был, пулеметом немцев держал, пока отряд отходил. Погиб, понятно. Да мало ли чего у нас на земле фамилиями расписано. Как это называется там по-аристократическому — родословное древо. Так у нас не древо, а лес, чащи!
— А у меня и куста нет! — засмеялся мужчина в тельняшке.
— С чего бы?
— Городской я. Тут вон сколько земли да леса, каждому хватит. Припечатали своей волей — и все. А у нас улицы. Оно конечно, если очень знаменитым стал, так и улицу назовут. Да и то не так просто — райсовет должен решение принять, горсовет… Совсем другой коленкор!
— А чего, городской, тут болтаешься в буден день?
— Так я был городским, теперь же сельский — перешел в совхоз работать на тракторе.
— С квартирой ущемило, что ли?
— Не очень… Да ведь оно что получается? Тут до города час автобусом, если нужно — смотаюсь за милую душу. В театр там или еще куда… Так это в месяц раз! А из города каждую субботу тысячи и тысячи прут на рыбалку ли, на отдых ли к реке. Вот и выходит, что им потяжеле… А я могу и утром прихватить, и вечерком, и ребятишкам раздолье. И по ягоды с женой в воскресенье ездим, и рыжики свои в бочке.
— Хитрюга ты, городской! — засмеялся дядька. — В городе-то какую работу ломал?
— На бульдозере работал. Весь день на пятачке. Тырь-пырь, треск да пыль.
— Ничего, зима засопит — как бы тут муторно не стало.
— В городе тоже зимой — или в кино, или у телевизора. И тут тоже — что кино, что телевизор.
— Между прочим, на трактор и своих бы, сельских, сажать.
— Между прочим, они как в армии отслужат, так на город глаз косят. В чужих руках калач!..
— Ну и сигайте себе, как зайцы, — сказал дядька. — Туда-сюда. Мне все равно, я отсигал свое… И вот что я тебе скажу, городской, давай-ка сматывать снасть, ухи не будет.
— Я подожду. Каша дома не пригорает.
— Как хочешь… Только уж, если в земляки набился, нам верь. Мы знаем, что тут к чему.
На прощанье еще перекурили, посидели чуть. С щебетом тучей носились над нами ласточки-береговушки, занимались своей охотой. Начал на другом берегу поскрипывать коростель — резко, раздельно. Ему откликнулся еще один. Песня их и не песня совсем, словно немазаная телега едет или жестью о жесть скребут, но, затесываясь в соловьиные перещелки, щебет ласточек, писк чибисов и кукование кукушки, вполне к месту получается, оживляет все и разнообразит. И особенно к вечерней тишине, когда солнце спускается в верхушки садов на крутом берегу поймы и воздух золотист и недвижен. Это в будний день. А в субботу со второй половины дня повалит рыбак из города, за треском мотоциклов, ауканьями и чертыханьями и птиц не слышно будет.
Вот такие они теперь — наши Сарычи.
