Несколькими годами позже, на другое утро после окончания школы крестьянской молодежи, я провожал к поезду девушку, мою сокурсницу, красивую и веселую. Был рассвет, сизые от росы холмы начинали розоветь, из каждой придорожной ракиты сыпался щебет, легко, как ребенок спросонья, вздохнул ветерок.
— Давай постоим здесь, — сказал я, когда мы подошли к мостику.
— А что тут интересного?
— На ручей посмотрим.
Я рассказал ей, как мы с приятелем искали его начало. Но это ее не заинтересовало, она слушала нетерпеливо и в конце концов перебила меня:
— Лучше пойдем. Посидим в соснах около станции.
Шли годы, меняя все и всех. Уже перед войной почти не осталось дубов в Ореховом логу — одни засохли сами, другие вырубили. Поредели березняки, потеснились орешники. А когда я в сорок пятом году после войны приехал из Праги, на месте орешников был уже пустырь, изъязвленный еще крошечными, но явно обозначившимися овражками: во время оккупации, когда в селе стоял немецкий гарнизон, в окрестных логах вырубили на «сугрев и варево» все подчистую, до последней хворостинки. За речной поймой синели леса, но туда немцы и полицаи и сами соваться боялись, и других не пускали, там хозяйничали партизаны.
Вскоре после приезда теплым июльским днем я пришел на мостик, прислушался — тишина. Полная, глухая. Сошел вниз, заглянул в ручей — на дне белел мелкий песок, уже совсем сухой, припорошенный серой дорожной пылью.
В последующие лет шесть я еще раза два или три наведывался к ручью, когда бывал в отпуске, а потом перестал — мертвый, он только рождал во мне смутную тоску.
— Заморили землю совсем, — сказал я председателю колхоза. — Обглодали до станового хребта!
— Беда жалости не знает, — сказал он. — Что я, баб за три версты погоню на себе дрова таскать? У меня что машин, что коней — под крайний обрез, как ни плачу — выплакать не могу. Побольше будет — другое дело…
Бежало время, село понемногу отстраивалось и перестраивалось, нужды становились все меньше, жизнь шла на подъем, и в череде разного прочего перестали рубить на топку кустики по берегам рек и оврагам — топливо это было тощее, нищенское, вдовьи слезы. Взамен пошли машины с березовым и сосновым сушняком из леса за рекой, а потом к нему добавился и торф с разработок, которые, кстати, велись в пойме реки недалеко от мостика и ручья.
И мало-помалу в оврагах, логах, балках опять все зазеленело, появились не только кусты орешника, а и березки, еще молоденькие, но в уже колыхающихся на ветру юбочках, и дубки коренастые, разлатые, железно вцепившиеся в землю, и сеяные сосенки с первыми «свечками». И с машин, прямо у дороги, видели не только зайцев, а и мышкующих лис, которые по правобережью, в окрестностях нашего села, вывелись было полностью.
Года четыре назад недалеко от заводи, в которую впадал когда-то ручей, у нас, когда мы возвращались с рыбалки, прокололась шина. Пока меняли скат, я пошел к мостику. Теперь это уже был не тот, деревянный, а небольшой, но солидный, бетонный, на асфальтовой дороге.
Присел я в конце его на перила, стал прикуривать и не поверил собственным ушам своим — под мостом тихо журчала и лепетала вода. Негромко, но явственно и чисто. Глянул вниз — течет ручей, покачивает травинки, плещется по кусочкам бетона, оставшимся от строительства моста. Дождевой? Да нет, погода давно стоит сухая. Тот самый, из десятков и сотен ключиков! Значит, отошли они малость, ожили под защитой молодого леса, проклюнулись сквозь наносы глины и песка. И так мне стало хорошо — вспомнил я и детство свое, и школу крестьянской молодежи, и путешествие с приятелем, и веселую девушку, которую тогда провожал. Даже простил ей равнодушие, с которым отнеслась она к моему рассказу.
— Ну, здравствуй! — сказал я ручью. — Слышишь? Здравствуй!
Ручей мне, конечно, ничего не ответил, продолжал журчать и лепетать. А я напился из него горстью и целую неделю ходил с праздничным настроением.
Он и сейчас бежит там, под мостом.
