– Эх ты! Вот гляди: петля из тонкой проволоки. Наделай таких штук тридцать – сорок. Найди хорошие заячьи тропы. Ты ведь знаешь: заяц бегает только по своей тропе. Привязывай петли к кусту, пню, коряге на высоте заячьей головы. Косой бежит и не видит тонкой проволоки. Петли ставь вечером, а утром обойди и проверь их. Иначе волки или лисы сожрут твою добычу.
– Дядь, а как лису поймать? – У Стогова загорелись глаза, глядя на серебристый пушистый мех.
– Лиса попалась сама, случайно. Она уходила от меня по заячьей тропе, ну и влезла в петлю. Если бы меня не было рядом, оборвала петлю и ушла. На́ тебе на удачу пяток моих петель!
Беглецы исчезли так же внезапно, как и появились. Никитич сказал, что впервые видел сибалонцев, которые так много говорили о себе.
Весь остаток дня Витька провел за изготовлением петель, сожалея, что до зимы еще далеко.
Вести о войне, тем более о Ленинграде, приходили редко, с большим опозданием. Радио в деревне не было. Прок мог, но не хотел сделать радиоприемник, боясь вступить в конфликт с властью, запретившей ими пользоваться. Письма с фронта шли больше месяца. Часто пользовались слухами, сильно искажавшими действительность.
Но война, несмотря на удаленность, чувствовалась и здесь.
Не так уж редко в деревне раздавался многоголосый плач. Так бывало всегда после получения похоронки с фронта. В доме погибшего собирались женщины почти со всей деревни. Начинали голосить еще у калитки и, доходя до горницы, рыдали навзрыд. Сотрудницам детдома и старшим ребятам это казалось странным и жутковатым.
– Чего они все-то воют? – как-то спросил Виктор председателя, оглядываясь на дом, расположенный напротив правления колхоза.
Обычно общительный, сейчас Никитич выглядел печальным, и Стогов приписывал это мрачному воздействию раздававшегося плача.
– Вон тетка Дарья, продавщица сельпо, совсем с другого конца деревни, – продолжил Виктор, – тоже притащилась и воет громче всех.
– А ты знаешь, кто погиб?
– Да, отец Саньки Грошева.
– А как фамилия тетки Дарьи?
– Не знаю.
– Грошева она. А как моя фамилия, тоже не знаешь?
Стогов смутился, потому что, кроме как Никитич да Сухорукий, председателя никак не называли, да и из местных никто не величал его по имени-отчеству – Савелием Никитичем, не говоря уже о фамилии.
– Вот то-то же! Грошев я. У нас вся деревня состоит из Грошевых, Федоренко, Феоктистовых. Потому все и плачут. У вас в городе, поди, не так.
– Не так. Никто не плакал. Не мог плакать, сил не было и слёз тоже.
Виктор рассказал о похоронах своей сестры, которая после ранения в легкое в декабре сорок первого так и не смогла выздороветь. Зашив ее в простыню, они с матерью, обессиленные и убитые горем, целый день везли труп на детских санках до самого Волкова кладбища. Это настолько врезалось в память, что другие, довоенные многолюдные похоронные шествия по улицам до самого кладбища он и не запомнил.
Радовались в деревне тоже сообща. И радость эта сейчас, как правило, была также связана с войной. Когда возвращался кто-то на побывку после ранения или инвалидом, непригодным к службе, народ опять шел толпой. Одним хотелось взглянуть на вернувшегося счастливчика, другим надо было уточнить, не встречал ли он на фронте родственника, третьим хотелось услышать что-нибудь о войне.
Дождался такой радости и председатель.
В конце января сорок третьего года Нелли Ивановна ездила в район вместе с Валеркой, правившим лошадью. Но возвращались они не как всегда, поздно ночью, а значительно раньше. В сумке директора лежала газета с сообщением о прорыве блокады Ленинграда. С радостными слезами на глазах она снова и снова перечитывала строки сообщения о том, как войска Лениградского и Волховского фронтов перешли в наступление и через неделю ликвидировали «бутылочное горло», разъединявшее Ленинград с Большой землей. В статье мелькали милые, дорогие ей с детства названия населенных пунктов: Шлиссельбург, Московская Дубровка, Рабочие поселки номер один, три, пять, восемь. Читая их, Нелли Ивановна громко всхлипывала.
– В этих местах, – говорила она Валерке, – прошло мое детство, там остались все мои родственники.
Немного успокоившись, женщина поведала, как, будучи маленькой, ходила с отцом по болотам за клюквой и в лес за грибами; как однажды, потеряв из виду отца, заблудилась и проплакала всю ночь, сидя под березой. И совсем сразила Валерку, признавшись, что добивалась в начале блокады отправки в партизанский отряд, поскольку очень хорошо знала местные леса.
Валерка глядел на директора с удивлением и восхищением. Сейчас он видел в ней единомышленника по несбывшейся мечте о фронте – мечте, осуществление которой у них с Витькой было смыслом жизни в блокадном городе до самой эвакуации детдома.
