Несмотря на то что теперь его все считали гостем, он с большой охотой кинулся в омут хозяйственных работ: перепилил и переколол дрова, вычистил хлев и конюшню, съездил за сеном на дальнее поле.
За елкой они ходили вдвоем с Валеркой. Перебивая друг друга, обменивались накопившимися за длительное время новостями.
Виктор слушал и удивлялся, как многое изменилось в жизни его и Валерки за это время. Раньше Валерка никогда бы не сказал, что ему нравится местная девочка Даша Грошева, потому что это было бы изменой другу и в ответ он запросто мог услышать от Витьки обидное слово: «Бабник!»
Слушая Валеркины признания, он вдруг подумал, что, если бы сейчас ему пришлось cделать выбор между Эльзой и Ниной, он выбрал бы Эльзу. Она была родная, своя, с ней столько всего было связано! И детские шалости, и трагедия блокады, и трудности привыкания к новому месту, и недавние робкие проявления чувства большего, чем просто дружба…
Накануне Нового года, перебирая свои вещички, часть из которых он намеревался взять с собой в Асино, Виктор обнаружил давно забытые петли для охоты на зайцев. Тотчас вспомнил способы, как их ставить, рассказанные одним из беглых заключенных, ночевавших у них в бане. В память врезалась сцена, когда старший из беглецов, которого звали Доктор, торжественно преподнес Нелли Ивановне лисью шкуру, назвав при этом директора Екатериной Великой. «Во здо́рово! Я же могу сделать такие же подарки маме, Нелли Ивановне». От мысли, что можно подарить заячью шкурку и Нине Овчинниковой, у Виктора перехватило дыхание. Остаток дня, исправляя петли, он не переставал думать, как преподнесет ей этот подарок.
К вечеру, никому не говоря, Виктор отправился к реке, где, как ему помнилось, всегда было много заячьих троп. Привязывая одну петлю за другой, он далеко ушел от деревни, из-за чего домой вернулся в сумерки.
Ранним утром, когда весь детдом еще спал и не проснулись даже первые петухи, он оделся и шмыгнул за дверь. Только скрип снега под его валенками гулко раздавался в морозном воздухе.
Спускаясь к реке, он представил себе, как отнесет кучу мерзлых зайцев Никитичу и попросит снять шкурки с трех самых крупных. За всю свою короткую жизнь ему не приходилось дарить подарки, и он не знал, как это делается. Маме он просто отдаст шкурку и скажет: «Ма, это тебе вроде как с Новым годом!»
Помнится, при вручении лисьей шкуры директору Доктор поцеловал ей руку, как это делали вельможи, обращаясь к Екатерине Великой. Он бы тоже хотел преподнести Нелли Ивановне заячью шкуру, сравнив ее с какой-нибудь другой императрицей, но, сколько ни пытался, не мог припомнить никого, кроме Екатерины Второй. Но руку целовать он бы не стал даже настоящей императрице.
А что, если преподнести заячий мех Нине Овчинниковой со словами: «Это вам, ваше величество…» Наверняка она вытаращит глаза и снова назовет его «всадником без головы».
…По мере того как он шел от одной пустой петли к другой, радостные мечты сменялись досадой и обидой на того, кто обманул его надежды.
«Хорошо, что не похвастался никому, даже Валерке», – думал он, возвращаясь домой с кучей снятых петель, намереваясь незаметно проскочить в свою группу. Но почти у самого входа его встретил вездесущий Никитич.
– Ты что, ставить собрался? – Никитич показал на петли.
Стогов смутился. Подтвердить не решался, потому что беглец говорил, что ставить петли надо с вечера. А если сказать, что снял сейчас, то почему без добычи? Он решил сказать правду.
– Нет, ставил вчера. Ничего не поймал, – угрюмо пробурчал он.
– А ну-ка, расскажи, как ты ставил?
– Обыкновенно, шел по тропе. Если есть рядом куст или коряга, привязывал и распрямлял петлю для морды зайца.
– Так и шел по тропе?
– Да, а что?
– Ишь ты! Привык в своем Ленинграде ходить по асфальтам: гладко, хорошо, ноги не проваливаются. Ты же тропу затоптал. Какой же заяц-дурак пойдет по ней после тебя? Идти-то надо рядом. Это, конечно, неудобно, по колено в снегу. А легко-то ничего не дается. Сходи с моим Пашкой. Он тебе все покажет, а потом и сам наловчишься. А может, и не надо вовсе. – Никитич сделал паузу. – Стая волков промышляет возле деревни. У твоего физика Прока двух овец уволокли, те даже не пикнули. Волки сейчас лютые, непуганые, прямо в деревню лезут, а до войны они деревни сторонились. Ружье-то Ивановна дает?
– А что толку – патронов мало.
– Вот то-то. И у меня их десяток осталось. Есть патроны, порох, а капсюлей нет. Братан хотел было привезти с фронта – так отобрали. А кабы был еще хоть десяток, сходил бы на Лысую гору, поднял бы косолапого из берлоги…
– А меня бы взяли с собой? – сразу загорелся Стогов.
– Нет. Только собак, чтобы подняли косолапого. Медведь разбуженный – лютый, страсть!
