В полдень небо затянуло тучами, и три часа лило как из ведра. Ливень. Мы сидим за окнами маленького отеля «Суисо» и смотрим, как по окнам текут крокодиловы слезы. По улице катит седой поток, который околдовал город сном, как Спящую красавицу. В четыре часа из-за туч выглянуло солнышко и перебросило над Параной и над нашими погрузочными заботами высокую умиротворяющую радугу.
Сегодня мы не поедем. Бревна на пристани стали скользкими, как змеи, и дождь погасил огонь в котле. На каменистом берегу, который был последней нашей надеждой, оказался слой вязкой, нанесенной со всего Энкарнасьона глины в четверть метра глубиной. Мы попали в эту глину только передними колесами, но прошло полчаса, прежде чем нам удалось из нее выбраться.
Радуга умиротворения.
Один конец ее в Парагвае, другой — в Аргентине.
Это продолжалось полтора часа. Не какие-нибудь там секунды или минуты, а целых девяносто минут напряжения. Прежде всего стали совещаться, с какого конца приступить. Котел шипел от нетерпения, и парни в рубахах нараспашку подкладывали под каждый конец «татры» двухдюймовую лапачовую доску. Потом заскрежетали зубья приводного колеса, и передок машины стал подниматься к небу.
— Стой! — заорал начальник погрузки одновременно с нами.
«Татра» стояла на задних лапах. Это обошлось нам в согнутую выхлопную трубу.
— Что там у вас сзади? Свинцовые гири? — пожимали плечами пеоны.
— Нет, всего-навсего мотор.
Пеоны опустили «татру» и полезли в мотор.
— Придет ведь в голову засунуть мотор назад. Как же такое поднимать в воздух?
— Укоротите задние тросы, и тяжесть уравновесится!
— Пожалуй, вы правы!
В десять часов «татра» оторвалась от поверхности Парагвая, кран повернул ее на 90 градусов и теперь опускает в небольшую лодку, длины которой едва хватает для нее. Ждем, когда подойдет очередь зуба, недостающего в шестерне крана, и холодеем от ужаса, как бы «это» не «плюхнулось».
Друзья машут руками и радуются, что все обошлось хорошо. Мы радуемся только наполовину, потому что не знаем, как пойдет дело на другом берегу.
Парагвай проплывает с левого борта; посреди реки матрос— он же капитан — вытаскивает грязную тряпку, опускает с мачты парагвайский флаг и поднимает аргентинский. Мы в суверенных водах Аргентины.
В одиннадцать часов до Аргентины уже рукой подать. Портовый сторож с винтовкой в руках бежит по берегу и кричит;
— Нет, сейчас выгружаться нельзя. Через минуту обед, все ушли в город. Подождите до трех, когда начнут работать!
Мы размахиваем паспортами, рекомендациями, ссылаемся на спешку. Все бесполезно, канцелярия есть канцелярия.
Капитан сошел на берег и улегся в тени. Ему можно, он здесь дома. Парана молчит и бежит торопливо. Парагвай покачивается на горизонте, появляясь то там, то здесь, словно все это давнишний сон.
— Черт возьми, а ведь это же чешская кара![46]
Мы оба сразу вскочили. Под пузатым суденышком покачивается каноэ, и смуглый парень в нем время от времени работает веслом, чтобы сохранить равновесие.
— Вы чех?
— Само собой! Удивляетесь, а?
— Что вы здесь делаете, на Паране?
— Ничего. Ловлю рыбу, пеку черный хлеб, продаю овощи и перевожу контрабандой людей! Постойте, а зачем нам с вами кричать, влезу-ка я к вам…
Загадочное существо привязало каноэ к судну и вскарабкалось по канату наверх.
— Я Гавел. Очень приятно. Давайте хоть немного поболтаем, и вам скучно не будет. Разве этих теперь дождешься? Они сперва как следует набьют брюхо, потом будут дрыхнуть.
— Сколько времени вы уже здесь? — несколько растерянно начинаем мы разговор.
— Да, время летит. Почти двадцать лет. Сначала пожил в Бразилии, потом зацепился здесь.
— Вам на воде, очевидно, нравится.
— Еще бы, ведь это моя старая профессия. Боже мой, когда-то я арендовал купальню в Розтоках возле Праги. Потом у меня была в Роуднице лодочная станция, первоклассная йола[47] от Шпирка, другая, с медной клепкой, была из Гамбурга…
— Так вы просто дядюшка Джек, водой крещенный!
— Не совсем. Одно время я держал зеленную лавку, торговал сыром, а выучен был на корзинщика.
— А почему же вы бросили это ремесло?
Такого вопроса Гавел, пожалуй, уже давно не слышал. Это было видно по его презрительной насмешке.
— Что вы, здесь из этого ничего не выйдет! Если бы удалось притащить из Буэнос-Айреса какие-нибудь прутья, воткнуть здесь в землю, тогда, может быть, что-нибудь и выросло бы. А кому тут нужны корзинки, скажите, пожалуйста? Здесь можно делать деньги иначе! Я придерживаюсь такого правила: отчего не помочь, если человек просит? Перевоз за пятьдесят песо. Люди валом валят из Парагвая в Аргентину, почему бы не удовлетворить спрос? Здесь меня зовут «консул чеко»[48]. Я не требую от них никаких печатей, никаких справок о прививках оспы, никаких свидетельств о добропорядочности.
— Но ведь это же противозаконно!
— Это я тоже знаю. Бывают иногда и неудачи. Месяца три назад вез я ночью какую-то женщину в Аргентину, и кто-то на меня донес. Полтора месяца пробыл в молочной.
— Как это, где?..
