— А, вы не знаете! Здесь это называют «молочная» — «лечериа». Ты только ворчишь, а из тебя доят деньги. Было нас там набито, как селедок в бочке, жрать было нечего, я почти все свои деньги оставил там. Ланчу у меня отобрали, видите, вон она там, под боличо. Ее поливал дождь, потом жарило солнце, но я все-таки упросил их перевернуть ее вверх брюхом. Когда меня снова выпустили на свободу, я запотел, чтобы мне ее вернули, но мне сказали, что, мол, нельзя. Посоветовали подкупить кого-нибудь, чтобы мне ее украли. Я вот возьму как-нибудь разозлюсь да и украду ее сам. Через неделю сочельник, как только все там перепьются, так я переплыву туда ночью и уведу ее…
Мы старались сдержаться, но ничего из этого не получилось.
— Не смейтесь, — защищался Гавел, — вы бы посмотрели, как здесь приходится изворачиваться человеку!
— А семья у вас есть? — начали мы с другого конца.
— А как же, да еще какая! Даже две. Один раз я женился дома, там у меня двое взрослых детей, ну… А что мне оставалось здесь? Тут у меня их пятеро. Самому младшему тридцать пять дней. У него голубые глаза, старуха на него просто не наглядится.
— А где же вы здесь нашли себе невесту?
Гавел был озадачен и непонимающе посмотрел на нас. Затем расхохотался во все горло.
— Придет же такое в голову! Да здесь индианок полон Парагвай. Пришлось, правда, потрудиться, пока я ее вышколил. Баба — красавица, но ленива, как вошь. Не хотела вставать по утрам. Тогда я всякий раз раздвигал несколько дранок на крыше, чтобы на нее светило солнце. После этого она вскакивала в два счета. Теперь я уже научил ее готовить чешские кушанья. Вы бы посмотрели, как она делает кнедлики! Вот и говори после этого — индианка!
Вдруг Гавел вытащил часы и сказал:
— Час. Вы уже, наверное, проголодались. Погодите, я слетаю в кантину[49], принесу чего-нибудь поесть и выпить. До трех часов вы здесь умрете с голоду.
Он встал, сошел на пристань и через десять минут вернулся, притащив буханку хлеба, банку консервов и две бутылки пива.
— Послушайте, — остановился он, наполовину открыв банку, — а что такое — мейлонки?
— Мейлонки? Где это вы слышали? Это по-чешски?
— А как же! Недавно мне написала дочка, первая наша, что, мол, не мог бы ли я прислать ей какие-то мейлонки. За них, говорят, нужно платить пошлину, но их можно послать и в письме. А я в этом ничего не смыслю.
Мы рассмеялись.
— Вы имеете в виду нейлонки, да?
— Что-то вроде этого, почем я знаю?!
— Это чулки из искусственного волокна. Они очень легкие и крепкие.
— А, все ясно, — победоносно засмеялся Гавел. — Это очень кстати, сегодня ночью я перевожу контрабандой двоих, вот и куплю ей мейлонки на все сто песо. Пусть девчонка порадуется и не думает, что отец у нее негодяй!..
Гавел вдруг забеспокоился.
— Уже очень поздно. Скоро эти лодыри выспятся и пустят вас наверх. Я заболтался, сами понимаете, по-чешски здесь мало с кем приходится говорить. Ну, ни пуха, ни пера!
Он протянул нам руку и посмотрел под ноги, словно хотел сказать еще что-то. Затем, не сказав ни слова, повернулся и съехал по канату в свою лодку.
— Передавайте от меня привет там, дома, — сказал он приглушенно, словно про себя, и вонзил весло в Парану.
«Лучше метр сделки, чем километр дела!»
Это старая парагвайская поговорка, но ею руководствуются и на другой стороне Параны. Формальности были коротки: печати в паспорте и — «можете выгружаться».
Можете выгружаться, но как? Фернандес, владелец моторной лодки, которая несла на корме гордое имя «Стелла Марис», уперся на своем, утверждая, что, по обычаям лодочников, цену 80 гуарани нужно понимать только как плату за переправу через реку. Выгрузка, дорогой мой, это совсем другое дело! Можете с ним сколько угодно спорить и толковать по поводу того, что записано об этом в международном транспортном праве.
— Это ваше дело, как вы попадете на берег. У меня здесь есть несколько знакомых, если хотите, я попробую найти кого-нибудь из них. Но заплатить им должны будете вы!
Десять пеонов лениво бродят по берегу, искоса наблюдая за ходом переговоров. Надо что-то делать, не оставаться же ночевать на барке и платить вдвойне за простой.
— Мы вытащим вас на берег, отчего же? Ведь этим мы и живем, — говорит плечистый парень, — только заплатите шестерым за половину рабочего дня!
— Вы что, с ума сошли? Нам нужны всего четыре доски и деревянные козлы посредине, чтобы доски не провисали. Для этого достаточно двух человек, мы сами им поможем. Через пятнадцать минут мы выберемся оттуда, какая может быть плата за полдня?
— Тогда нет. Поищите кого-нибудь другого, кто бы вам помог!
Это обошлось нам еще в 40 песо, а работу мы вынуждены были сделать сами. Объясняя, как надо положить доску, чтобы машина не свалилась в реку или не разбила выхлопную трубу, приходилось по два раза все делать самим.
«Татра» проезжает по улицам Посадаса. Ищем гостиницу, которую вчера нам порекомендовали земляки. Земляки, разумеется!
— Хелло, хелло, погодите, ежишмарья![50] Так не скажет ни один аргентинец.
