Ага, недолго, как же. Вспомнились школьные сочинения на тему, как я проводил летние каникулы. Правда теперь, вместо улыбчивой Татьяны Григорьевны — моего учителя по русскому и литературе, меня третировали суровые следаки, пытавшиеся поймать на вранье. Приходили друг за другом и требовали описывать каждый день проведённый вне части. Кого видел, что делал, с кем встречался, и кто может подтвердить мои показания. И это всё им требовалось в письменном виде. У-у, сволочи. На третий день я не выдержал беспредела и вмазал обуянному приливом усердия придурку, который начал шить мне пятьдесят восьмую за попытку перехода на сторону врага и ещё одну статью за похищение оружия и боеприпасов из складов Красной армии. Сука, это же как надо было перекрутить факты, чтобы наш рейд на броневике к немецкому штабу стал преступлением, а всё из-за одного говнистого генерала, настрочившего жалобу в военный трибунал западного фронта. Конечно, нападение на следователя не осталось безнаказанным, самому неплохо досталось от охраны. Плюсом, из уютной комнаты попал в камеру для буйных(были здесь такие апартаменты) и лишён пайки.
На вторые сутки голодного существования в одиночестве меня посетил капитан Фокин.
— Доброе утро, Николай. С новым годом! — Заглянув в темноту камеры, поприветствовал Алексей весёлым и до отвращения бодрым голосом.
— Пафолфзопу! — Прогундосил из-за разбитых губ и забитого кровавыми сгустками носа. К ненависти на дебилоидов в рядах НКВД, добавилась обида из-за просранного праздника.
— Вот те нате. Что за бубнилка тут спряталась? — Спросил капитан щёлкая выключателем. Я с трудом повернулся на койке и уставился на капитана взглядом старого китайского алкоголика.
— …ть! Это что за на…?!! — Закричал он на конвойного старшину. — Долдоны, вы что с ним сделали?!
Охреневший от увиденного, Фокин убежал звонить в приёмную Берии и быстро навёл там шухер. Дальнейшие разборки легли на мои раны целебным бальзамом. С Лубянки пошли ответные звонки с различными угрозами и рекомендациями. Чаще звучали слова: трибунал, пристрелю и разжалую. Через пять минут примчалась целая банда поддатых медиков, уложили меня на носилки и бегом потащили в своё логово. Думал потеряют по пути, так быстро они бежали в санчасть.
Осмотр показал, что у меня очередное сотрясение мозга. Все симптомы были на лицо. Непроходящая головная боль, головокружение и периодические попытки блевануть на докторов.
Придерживая мою голову над тазиком, Алексей задал дурацкий вопрос. — Ну, как ты?
— Я больше ничего не чувствую. Бу-э-э!
— …здец! — Сказал капитан, глядя на подростка потерявшего сознание.
***
Вызванный к Берии начальник следственного отдела то и дело вытирал платком потеющий лоб и вспоминал заготовленные слова оправданий.
— Товарищ народный комиссар, мои сотрудники следовали вашему приказу о проведении полной проверки в отношении Николая Кувшинова, но из-за повышенной секретности, они не были поставлены в известность о его статусе и важности. Поступил сигнал от члена военного совета и следователь был обяз…
Нарком, перебивший отчитывающегося майора на середине слова, ёмко высказался по поводу умственных способностей самого начальника и всех его сотрудников. — Ты! Ты был поставлен в известность! Ты должен был контролировать ход проверки!
— Но Кувшинов первым полез в драку, к тому же член военного совета… — Майор снова не смог договорить. Инстинктивно отшатнулся от резко вскочившего наркома, потерял равновесие и упал на пол.
— Сукин сын, — прошипел взбешённый Берия упавшему мужчине, — если с Кувшиновым не наладится, я тебе лично голову откручу.
***
Дня через три, когда мне стало получше, капитан Фокин, по приказу наркома теперь неотлучно находившийся рядом, соизволил заняться моим просвещением. Ему притащили кипу газетных подшивок и он, с утра до вечера, декламировал советскую прессу. С пафосом и гордостью, сообщал о важных боях, шахтёрских забоях, колхозных надоях и прочих свершений во всевозможных оях.
