Ради того, чтобы наказать врага, обидчика, чтобы восторжествовала справедливость, человек готов на все. Единственное на что он не имеет права - умереть пока живы его враги... Герой книги Андрея Воронина готов на все, ему нечего терять. Но жизнь не научила его различать под маской друзей врагов, не научила жестокостью отвечать на жестокость. Прозрение пришло к нему поздно - он потерял жену, детей, доброе имя, четыре года пришлось провести в тюрьме, и даже после этого у него попытались отнять последнее - жизнь...
В половине девятого, холодным осенним вечером черная «Волга» медленно пробиралась по грязной проселочной дороге. Она переваливалась, натужно ревела двигателем. За рулем сидел солидный мужчина и тыльной стороной ладони то и дело смахивал с лица капли пота. Черные курчавые волосы прилипали ко лбу. Мужчина матерился, нервно курил, не обращая внимания на то, куда падает пепел. А падал он на брюки, на бархатные чехлы, на вычищенные до зеркального блеска ботинки. Рядом с ним на переднем сиденье, зябко ежась, хотя в салоне было жарко, куталась в короткую шубку молодая женщина. Ее губы были ярко накрашены, и взгляд мужчины невольно останавливался на них, когда он поворачивал голову.
— Черт подери, ни единого целого фонаря! Как будто бы все подохли в этом поселке! — пробурчал мужчина и грязно выругался.
— Чего ты ругаешься, здесь всегда так!
— Всегда, да не всегда. Раньше лучше было. — И ты раньше тоже был помоложе.
— Можно подумать, ты молодеешь с каждым днем. Дачный поселок, казалось, вымер — ни людей, ни животных. Свет фар выхватывал высокие заборы, шершавые стволы деревьев. На голых ветках еще кое–где поблескивали поздние яблоки.
— Мерзость! — бормотал мужчина, то и дело моргая. Пот выедал глаза.
Наконец черная «Волга» добралась до края поселка, свернула в узкий проезд, такой узкий, что двум машинам не разъехаться, и остановилась у железных ворот с номером «29».
— Посиди, я открою.
Нога мужчины сразу же попала в лужу и он вновь выругался.
— Придурок, — пробурчала женщина, — хоть и богатый, но придурок.
Мужчина отворил железные ворота. Машина медленно въехала во двор — прямо к широкому крыльцу большого двухэтажного дома, сложенного из белого силикатного кирпича.
— Выходи, из соседей никого, тебя и не увидят, — выдергивая ключи, сказал мужчина. Он шагнул в дом, ввернул пробку и зажег свет. — Шевелись поскорее. Как корова тельная!
— Не ругайся, Федор.
— Я не люблю ждать, ты это знаешь.
— Знаю… А я не люблю, когда при мне ругаются матом.
— Жизнь такая мерзкая, что, кроме ругани, и слов других не подыщешь, чтобы ее описать в красках.
— Есть в ней и приятные вещи.
— Что?
— Секс, например.
— Вот его‑то без мата толком и не опишешь. Мужчина нервничал и даже не пытался скрыть это. Из багажника он достал и принес в дом сумку с продуктами, снял пальто, повесил его на вешалку. Разулся, сунул ноги в тапки, не снимая влажных носков, и пошел к камину. Через минут десять огонь в камине полыхал вовсю, сухие березовые дрова занялись быстро.
— Пошевеливайся. И сними свою шубу, вынеси ее в прихожую! Она мокрая и пахнет животным.
— Холодно, — сказала женщина, — и неуютно.
— Тебе везде холодно. В аду, наверное, и то мерзнуть будешь. Ты в последнее время стала какой‑то…
— Какой? Договаривай.
— Никакой. Единственное доступное тебе чувство — чувство холода. Булавками тебя коли, даже не поморщишься, словно ты не живая женщина, а труп, который время от времени достают из холодильника.
— Я умею быть теплой и ласковой.
— Умеешь, но не со мной.
— Извини, я забыла, кто я, а кто ты. Тебе можно быть злым, неприветливым, а мне даже нельзя пожаловаться на холод.
— Не в тебе дело. Я не выспался, и неприятностей столько, что впору вешаться.
— Забудь о них, они остались в Москве. Тут мы только вдвоем. Мы и горячее пламя камина, оно согреет нас, а потом мы станем глядеть на гаснущие угли.
— Не люблю, когда говорят фразами, придуманными заранее. В них нет правды и искренности.
— Но так и будет. Дрова прогорят, останутся уголья…
— В жизни все случается не так, как предполагаешь.
Коренастый, крепко сложенный мужчина сидел на корточках перед камином и держал руки так близко к пламени, что временами, когда в трубе завывал ветер, огненные языки плясали между его пальцами. Женщина подошла к нему, положила ладони на плечи. Мужчина дернулся, сбрасывая ладони.
— Что с тобой? Ты не хочешь ласки? — спросила женщина.
— Не сейчас, не сразу. Отстань. Не видишь, я думаю!
— О чем еще можно думать, оставшись наедине с женщиной, глядя в огонь?
— О чем угодно.
— Ты думаешь не обо мне?
— Конечно же, не о тебе, — буркнул мужчина, продолжая сидеть на корточках перед пламенем. Раскурил сигарету. — Собери еду на стол. Я целый день ничего не ел. А ты стоишь и ничего не делаешь.
— Сейчас, — женщина принялась распаковывать сумку.
Дача была богато обставлена. Мужчина отошел от камина, постоял у окна.
«Ну и мерзкая погода!» — подумал он. Настроение у Муратова Федора Ивановича было никудышное. Он приехал с любовницей на дачу лишь для того, чтобы напиться «до поросячьего визга», как он любил выражаться. Не дожидаясь, пока Марина, его тридцатилетняя подруга, соберет на стол, взял бутылку водки, сорвал пробку и принялся пить прямо из горлышка.
— Фу, какая гадость! — сказал он, за один раз осилив полбутылки. — Но сейчас полегчает.
