Всё это Роман узнал в течение последних полутора часов, заодно с именем шкипера — Михаил Христофорович Осетинов, русский, гражданин Российской Федерации, в настоящий момент пребывающий вдали (да ещё и в какой дали!) от родных пенатов. Что до названия судна, то его он узнал ещё до того, как спустился в кают-компанию — прочёл сначала на элегантно выгнутой корме шхуны, а чуть позже — на спасательных кругах, висящих на леерах.
Скверные ожидания, с которыми Роман карабкался в лодку, не сбылись. Никто не собирался гнать его прочь, или выдавать бандитам. Мальчишка (на плече его оранжевой, расстёгнутой на груди рубашки действительно висело нечто вроде аксельбанта, только не из плетёного шнура, а из чего-то вроде очень толстой, широкой тесьмы) поприветствовал гостя на том же, похожем на эсперанто, языке. Роман, как мог, ответил — две-три фразы он успел подслушать у матросов парохода, добавил несколько слов на английском, испанском и французском. Юный лодочник (или бакенщик?) взялся за вёсла и направил свою лодочку ко входу на внутренний рейд, прочь от парохода. Там по-прежнему лязгал металл, и суетились на корме матросы — побег Романа пока оставался незамеченным, но он всё равно нервничал. Хотелось поскорее убраться подальше, и он жестами показал, что готов сесть за вёсла. Мальчишка кивнул, извлёк из-под банки и вставил в отверстия планширя уключины — железные рогульки, похожие на миниатюрные ухваты, такими в старых советскихмультиках пользуется Баба-Яга, чтобы посадить в печь чугунки или Ивана-Царевича. Роман отвязал привязанную к пайолам пару длинных, тяжеленных, с большими, залитыми свинцом вальками, вёсел (и как только пацан управляется с такими?) и принялся по одному вставлять их в уключины. С первым он справился легко, а когда взялся за второе, то рукоятка первого, чья лопасть болталась в волнах, чувствительно угодила ему по лбу. Какими, кажите, словами отреагировал бы любой русский человек на такую вот коллизию? Именно их и произнёс Роман — и едва не вывалился из лодки, услышав в ответ: «Русский? С Земли?»
Придя в себя после секундного ступора — «Как? Откуда? Почему?..» — он уселся на переднюю банку и принялся грести. Лодка прошла мимо броненосца — он высился из воды мрачной, чёрной скалой, и лишь редкая цепочка огоньков окаймляла палубу и мачты, — и направилась, подгоняемая ударами теперь уже четырёх вёсел, вглубь бухты. По дороге и Роман, и его спутник говорили без умолку, обильно пересыпая свою речь специфическими сугубо российскими речевыми конструкциями или юный бакенщик (или всё же лодочник?) как выяснилось, неплохо владел. Но, отметил молодой человек, сочные матюги не несли в его устаххарактера нецензурной брани — видно было, что мальчишка попросту нахватался их от кого-то и теперь вставляет к месту и не к месту, пытаясь сделать свою речь понятнее для нового знакомого.
Бухта на поверку оказалась куда больше, шире, чем казалось с палубы парохода. В темноте он затруднился бы точно определить расстояния, как и скорость, с которой они двигались — но мог с уверенностью сказать, что прошло не меньше трёх четвертей часа, прежде чем нос лодочки ткнулся в высокий белый борт. Он вскарабкался по верёвочному, с узкими деревянными ступеньками трапу — и испытал невыразимое облегчение, услыхав сначала на знакомом псевдо-эсперанто, а потом и на русском: «Проходи, парень, будь как дома…»
— Значит, ты журналист… — повторил шкипер. — Из огня, значит, в полымя угодил — от исламских боевиков прямиком к украинским бандитам?
Роман пожал плечами. — Я ведь и раньше бывал в горячих точках, просто на этот раз не повезло. Застрял в Алеппо и не успел добраться до российской военно-морской базы в Тартусе. Вот и пришлось морем, на Кипр…
Шкипер сощурился — не насмешливо, как отметил молодой человек, скорее лукаво.
— А не боязно? Я сам, правда, там не был, сказать не могу — но в газетах прописано, что лютые они, чуть что — головы режут…
Роман пожал плечами. Старомодная манера шкипера изъясняться несколько его озадачивала — она словно вышла из книг или фильмов середины прошлого века. Или это он нарочно валяет дурака, работает на образ?
— Такая работа, Христофор Бони… простите, Михаил Христофорыч… — Романа так и тянуло назвать собеседника этим знакомым по мультику, именем-отчеством. Тот и правда, напоминал Врунгеля — та же седоватая щетка усов, нос картошкой, белый китель с воротником-стойкой, туго застёгнутый под подбородком на все крючки. И даже трубка имелась — она дымилась в бронзовой пепельнице, распространяя по кают-компании аромат дорогого табака.
— Ничего-ничего, паря… — добродушно отозвался «Врунгель». — Меня часто так называют, привык. Если удобно — зови Христофором Бонифатьевичем, но тогда и я уж буду называть тебя Рамоном, как в документе прописано. Не против?
