Дети ещё вздрагивали под её руками, но уже притихли. Настороженно смотрели то на Кузьму, то на дверь. И Кузьма понимал их взгляды.
– Да проводи ты детей, что ли, – сказал он. – Поговорим спокойно.
– А мне так спокойнее, – ответила Пелагея.
– Имей в виду. Через неделю-другую немцы возьмут Москву.
– А ты ж прошлый раз говорил, что раньше?
– Слушай, что я тебе говорю! Ох и язык же у тебя… В Шилове казачья сотня формируется. Специально для борьбы с партизанами. Так что и с этими бандитами скоро будет покончено. Начнём строить нормальную жизнь. А этих, ваших, в заложниках подержим, пока все остальные не придут. Срок им – сутки. Сколько их там ещё прячется? Вместе с твоим Курсантом. Трое? Четверо? Кто у них заправляет? Курсант твой? Хоть у вас тут в Прудках народ и молчаливый, а я всё, как видишь, знаю. Немцы всё равно за диверсию на станции не простят. На ком-то да отыграются. Не зятьки, так из деревень народ под расстрел пойдёт. Вам этого надо? Сами беду на свои головы кликаете… А про то, что у вас тут делается, мне, повторяю, всё доподлинно известно. И пока – только мне.
Всё, да не всё, злорадно подумала Пелагея.
Выходя из Пелагеиного дома, Кузьма с сенцах столкнулся с Петром Фёдоровичем.
– Пойдём, – сказал он старосте. – Дочь я твою старшую не обидел. Но предупредил. Если умная, поймёт. А если все её думки под подолом… С младшей давай решать по-хорошему. Нечего тянуть.
– Погоди решать, – тяжело дыша, ответил Пётр Фёдорович. – Если так дальше пойдёт… Что ж тут решать… Всё за нас немцы решат. Да казаки, дружки твои. Откуда они только появились. Хуже немцев. Нахальничают, мародёрничают.
– Хохлы. Западенцы. Но и мы пока что-то можем решать. Вот сейчас. Пока не поздно. Мы с Зинаидой поженимся, и тогда как семью полицейского вас пальцем никто не тронет. И оберштурмфюрера Штрекенбаха будешь угощать самогоном в своём доме, за своим столом. Если сделаешь свой дом желанным для него, то кто тебя тут тронет? Всех пригнём под себя. И хохлы тоже притихнут. Казаки, тоже мне… Главное, Штрекенбаха улестить. Сможешь?
– Оборони господи от такого гостя, – неожиданно брякнул Пётр Фёдорович и отвернулся к окну.
– А вот это ты, Пётр Фёдорович, господин староста, зря. Бумагу подписал? Подписал. Давай тогда служить новой власти верой и правдой. Другого выхода у нас с тобою нет.
– Ты меня с собою не равняй.
– Нас война сравняла, – и Кузьма похлопал ладонью по прикладу винтовки. – Зятьков мы забрали в качестве заложников. Остальным времени на всё про всё – сутки. Завтра после обеда приеду за ними. Пусть выйдут по-хорошему. Кто ими заправляет? Курсант? Вот пусть к обеду он и соберёт их возле школы. И доложит мне по полной форме. Выйдут все, проведём регистрацию и отпустим по домам. Они нам ни к чему. Это уже не солдаты. Им только возле баб и место. Будут дороги расчищать. Отрабатывать повинность за всю деревню. Хоть какая-то польза. А если Курсант со своими не выйдет, казаки постреляют зятьков. А там еще неизвестно, кто вагоны сжёг да часового убил… Всей деревне плохо будет. Жили б да жили спокойно. Скоро всё наладится. Никаких тебе колхозов. Работали бы на себя. Да налог бы сдавали.
– Налог-то, может, такой хомут, что потуже колхозного, – сказал Пётр Фёдорович. – Вон как вы скот со двора тащите. Что у нас к весне при такой вашей власти останется? Три козлёнка?
– Ты о дочерях и внуках побеспокойся! Вот твои козлята. А всё остальное – дело наживное. Подумай, Пётр Фёдорович. Подумай хорошенько. Одно я тебе точно могу пообещать: кум королю ходить будешь, если условия мои примешь. Правой рукой своей сделаю!
Кузьма сел на коня, разобрал поводья и стал разворачивать коня на утоптанную дорогу. И в это время со стороны ближнего леса, от Аксиньиной лощины, послышался рокот мотора. Кузьма крутнул головой, остановил коня, привстал в стременах и начал вглядываться в поле.
– Наш летит, – сказал он.
– Не похож.
– У Сталина уже нет самолётов.
– Кто его знает, – усмехнулся Пётр Фёдорович.
Самолёт летел низко. Вскоре они отчётливо увидели красные звёзды на его коротких овальных плоскостях, серебристый вибрирующий нимб вокруг мотора и за ним одинокого пилота, в чёрном кожаном шлеме и в очках. Пилот внимательно осматривал окрестность, и его очки несколько раз блеснули на солнце.
Кузьма мигом снял через голову винтовку, передёрнул затвор и выстрелил навскидку. Потом ещё и ещё. Лётчик погрозил им кулаком. Кузьма продолжал стрелять, пока не расстрелял всю обойму. Конь под ним приседал после каждого выстрела и приплясывал.
– Конь у тебя сильно нервный, – заметил Пётр Фёдорович на его пустопорожнюю стрельбу.
– Разведчик. – Кузьма провожал взглядом самолёт, торопливо перезаряжая винтовку. – Немного он тут налетает. У немцев хорошие зенитки.
– Раньше не летали, – как будто бы невпопад сказал Пётр Фёдорович и снова усмехнулся.
