— Нет! — Фрида и сама не понимала, почему её так воротит от одной мысли отказаться от ещё даже не рождённого дитя. Ведь это был бы выход: родись фейри, его место среди таких, как он. На «той стороне». — Нет. Никогда.
Грэгори вздохнул.
— Что ж… Тогда, — он пристально посмотрел на Фриду, — я бы влюбил в себя этого волшебника. Фрида, ты красива, и если он уже к тебе привязан… Ты удивишься, какую выгоду можно из этого извлечь.
— Ты уже пробовал? — вырвалось у Фриды, и она тут же поправилась: — Глупости, Грэг, ни один мужчина не станет слепо следовать даже за очень красивой женщиной, это же всё преувеличения, сказки…
Грэгори улыбнулся, и Фрида вздрогнула: таким жестоким стала его лицо с этой горькой улыбкой.
— Есть одна баллада, Фрида, которую я никогда не пою. О красивом мальчике, которого похищает рыцарь и держит в своём замке до совершеннолетия. После — мальчик сбегает, всадив в грудь своего тюремщика его же меч. Знаешь, почему я никогда её не пою?
Фрида смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Только чувствовала, как дрожат её руки, и как бегут по спине мурашки.
— Потому что эта жестокая баллада напоминает мне детство, — уже тише закончил Грэгори. — Конечно, теперь похищать никого не имеет смысла — зачем, если можно цивилизованно купить? Высокие лорды не любят марать руки. И мечей у них уже нет, поэтому мне пришлось спасаться иначе. Он полюбил меня… Так сильно, как только я мог его заставить. Он запер меня в высокой башне посреди моря, как птицу, а я всё надеялся улететь… Я играл ему… — Грэгори запнулся, судорожно вдохнул и покачал головой. — Прости. Тебе не нужны эти подробности, Фрида. Просто знай: он делал для меня всё, всё, но отказывался выпустить из этой проклятой башни. А когда я сбежал, он умер от тоски. Вот такая вот баллада.
Фрида моргнула. Она знала эту башню в море и знала лорда. Точнее, слышала, как наследники барона Вахи шептались о чём-то подобном. Дескать, отец обезумел… Он ведь умирал долго.
— Как ты сбежал? — вырвалось у Фриды. — Там же камни, как клыки, и воронки — ни одна лодка не пройдёт.
Грэгори усмехнулся.
— Селки. Я пел им, и они согласились увезти меня. Фрида, не спрашивай меня больше об этом, договорились? Просто запомни: любовь — страшная сила. И совсем необязательно любить в ответ. Ты поставишь этого мага на колени всего лишь женскими чарами. Поверь мне.
Фрида хмыкнула. Соблазнительницей она не была никогда.
— Императорского мага?
— Он тоже человек, — улыбнулся Грэгори. — И он же не Серый. Не потащит тебя в застенки Сенжерми, как только узнает, кто ты.
— Заберёт моего ребёнка, — выдохнула Фрида.
— Нет, если будет любить тебя всем сердцем.
«Это клетка, — подумала Фрида. — Этот брак станет для меня той башней посреди моря».
А вслух она сказала, пытаясь улыбнуться:
— Спасибо, Грэг. Правда… спасибо тебе.
Он улыбнулся.
— Любимица Лесного короля… Пусть духи леса защитят тебя. А теперь давай-ка приберемся здесь. Твой амулет, — он кивнул на серебряную ласточку, — скрывает нас от чужих глаз? Не хочу, чтобы обо мне пошли слухи как о твоём любовнике, миледи.
— Жестокий, — фыркнула Фрида. — Я же красива, ты сам сказал, а?.. Не волнуйся, не пойдут. К тому же, здесь, кроме нас, никого. И ты прав, прибраться надо…
В гостевую башню она вернулась даже до того, как мать с Эвелиной приехали после бала. Сонная Мира помогла снять платье, заплести косу, а потом, зевая, поднялась к себе, на верхний ярус башни. Видимо, сегодня ей уже не было страшно спать одной.
В окно стучали ветки ясеня, в камине тихонько тлели угли. Фрида выпила фейрийское успокаивающее — иначе было не заснуть — и потушила свечи.
Залезая под холодное (Мира, конечно, забыла про грелку) одеяло, Фрида повторяла про себя как заклинение: «Всё будет хорошо». Так долго, пока сама в него не поверила.
Она же всё равно не сдастся.
Никогда.
Проснулся Эш от тепла — горячего, почти обжигающего тепла. Такого никогда не давал огонь, даже если фейри лез в самое пламя. Тогда бывало тепло, но мало, так мало — Эш всем сердцем чувствовал, что хочет иного. А чего — никогда не понимал. Сейчас оно было, это тепло, настоящее, жаркое, греющее — и Эш, удовлетворённо вздохнув, попытался снова забыться. Но любопытство оказалось сильнее: хотелось спать, да, но ещё сильнее — понять, что же так хорошо согревает его сейчас?
Открыть глаза оказалось очень сложно — на это ушло целых пять вздохов (Эш считал, чтобы не заснуть). А когда всё-таки открыл, всё ещё долго плавал в странном тумане, в котором не было чёткости, и хорошо различались лишь яркие пятна, словно Эш повредил зрение. Но прошло ещё пять вздохов, и самое яркое пятно превратилось в огонь свечи, а самое расплывчатое — в лицо Дикона.
— Ты жив, — прошелестел Эш, и Ричард ещё ниже склонился над ним.
— Тише, господин, вам сейчас нельзя говорить. Прошу вас, успокойтесь.
