Я ощутила теплое дыхание Квентина на своей щеке, когда его губы коснулись волос на виске. Этот прощальный поцелуй вполне можно было счесть дружеским. Или чем-то бо́льшим.
– Листок с адресом и телефонным номером моей гостиницы у тебя в кармане – на случай, если понадоблюсь.
– В кармане? – Я тут же коснулась складок на юбке и залилась краской. – Но как он там оказался?
– Шпионаж развивает многие таланты. Ирен не в себе, и после того, через что ей пришлось пройти, бедняжку можно понять. Тебе понадобится друг, которого можно позвать на помощь.
– А всё безумные поиски ее матери! Ирен ничто не тревожило, пока эта подколодная змея Нелли Блай не подняла шумиху, а теперь… Боюсь, мы разворошили осиное гнездо. Да еще этот неприятный господин, Шерлок Холмс, подлил масла в огонь. Как я хотела бы больше никогда не видеть их обоих!
Квентину хватило ума оставить без комментариев и упоминание двух ненавистных мне персонажей, и нагромождение метафор в моей речи. Он надел котелок, перчатки и кивнул на прощание.
Проскользнув обратно в комнату, я обнаружила, что подруга все так же сидит в кресле и хмурится, глядя вдаль.
– В чем дело?
Ирен стряхнула с себя оцепенение. Она подняла руки и хлопнула по подлокотникам кресла, вновь полная решимости.
– Я должна сосредоточиться на незавершенном деле, начатом Нелли Блай, только и всего.
– Мне все это не нравится. – Я присела на диван, который совсем недавно освободил Квентин. – Ты из тех, кто никогда не успокаивается. От добра добра не ищут!
– А что считать добром? – возмутилась Ирен.
– Ты знаешь, о чем речь, – ответила я, доставая из сумки рядом с диваном вышивку и принимаясь распутывать нитки. То, что я не смотрю в ее сторону, еще сильнее задело Ирен. Увещевания всегда производили на примадонну обратный эффект.
Она встала и начала мерить шагами комнату, топча прекрасные турецкие ковры гостиницы «Астор». Жаль, что не существует оперы «Венецианский купец», поскольку Ирен нравится впадать в состояние, которое я называю «ролью Порции». А еще жаль, что женщинам в наши дни не дозволено становиться адвокатами, поскольку в такие моменты Ирен могла бы соперничать с Годфри, а то и превзойти мужа красноречием в суде. Хуже всего, что сейчас таланты подруги пропадали зря, поскольку за ее выступлением наблюдал лишь один неизменный зритель – я.
– Факт в том, Нелл, что нам приходится сражаться сразу на двух фронтах.
– Нам?
– Ну ты же здесь, разве нет? Со мной? Как ты поступишь, если мои действия тебе не понравятся? Сядешь на пароход – огромный, постоянно качающийся и вызывающий морскую болезнь океанский лайнер – и вернешься во Францию? Или, может, отправишься домой вплавь?
– Я лишь хотела сказать, что ты прекрасно обойдешься и без меня. Кроме того, я вижу только один вызов, да и тот, если тебе интересно мое мнение, скорее похож на насмешку, – сказала я.
– Ты говоришь о поведении Шерлока Холмса около старой могилы на Гринвудском кладбище?
– Я говорю о том, что он следил за нами на Гринвудском кладбище!
– А я хочу напомнить тебе его слова, будто в могиле мадам Рестелл, к которой мы сначала пришли, вряд ли лежит моя потерянная мать. Разве не странное поведение?
– Еще бы. Это грубое вмешательство в чужие дела, но я ожидала чего-то подобного от этого господина. Потом он повел нас окольными тропами через все кладбище к другой могиле, что уже попахивает мошенничеством.
– Он намекал, что Элиза Гилберт с большей вероятностью приходится мне матерью. И что же теперь делать? Позволить его намекам остаться лежать там в виде надгробного камня? И пусть Шерлок Холмс знает о моих предках больше меня самой?
– Ну же, Ирен, ты как маленькая. Когда Нелли Блай пару недель назад прислала телеграмму в Нёйи, впервые подняв из могилы призрак твой матери, ты настаивала, что знать не знаешь, кем была твоя родительница, и не имеешь на малейшего желания это выяснить. И в итоге ты сорвала меня с места и приговорила нас обеих к недельному мучению на волнах Атлантики.
– Нелли Блай к тому же уверяла, что речь идет о смертельной опасности.
– И действительно, мы столкнулись с убийством, которое затрагивает прошлое и настоящее. Но в итоге ты узнала, что детство твое было точь-в-точь таким, как ты и думала: тебя, сироту, воспитала театральная труппа, – напомнила я. – Поначалу казалось, что «самая безнравственная женщина Нью-Йорка», мадам Рестелл, и была твоей матерью. Я даже подозреваю, что сейчас ты расстроена, поскольку уверилась в обратном. Но что тебя разубедило? Одно слово, намек – и от кого? От мистера Шерлока Холмса! Вряд ли он твой добрый приятель, заслуживающий доверия.
– В отличие от тебя, – лукаво добавила Ирен.
