После всего, что Кеан узнал о судьбе Примулы, он был уверен, что она не придет, но надежда – последний оплот. Он ждал ее, и она явилась несмотря на опасность, страх и боль. Первым же делом Кеан обнял ее и прильнул к губам, как давно и хотел. Они не проронили ни слова, словно каждый наполненный смыслом звук способен был уничтожить очарование момента и навлечь беду на их головы. Они занимались любовью под тихий шорох камня, треск свечей и шуршание нагретой телами ткани. Насытившись, они долго лежали телом к телу. Кожа Дайре была обжигающе горячей, а от волос пахло подвалом и паром.
– Тебя приписали к прачкам? – спросил Кеан, нарушим магию безмолвия.
– Что, сильно пахнет? – спросила она, а затем, не дожидаясь ответа, показала руки. – Вот, в кровь истерла…
Он увидел алые мозоли, потрескавшиеся ногти и пузыри ожогов. Руки крестьянки.
– Теперь я прихожу в купальни только чтобы принести чистое белье и унести грязное, – сказала девушка, стыдливо спрятав натруженные пальцы в кулачок. – Грандмастер не хочет, чтобы я кого-то ублажала, и я даже рада, знаешь… Если б еще прачки не были такими злыми… Клюют меня каждый день, как стервятники…
Кеан посмотрел на ее сжатую в кулак руку, на растрепавшиеся волосы и подумал вдруг, что он ужасно поступает с ней. Ссылка в прачки – не самое плохое, что могло бы произойти, но что случится с ней, если они продолжат? Рано или поздно их связь будет обнаружена, и тогда Дайре жестоко поплатится. От подобных мыслей внутренности скрутило, как от злой отравы.
– Слушай… – начал было он, но Дайре оборвала его, положив голову на плечо:
– Расскажи, что ты делал все эти дни… Вижу, у тебя полно новых синяков и ожоги в придачу. Ты снова подрался?
– Нет… – сказал Кеан и тут же осекся. – Да… То есть, нет…
Она рассмеялась, взъерошив ему волосы:
– Ты что, был пьян?
– Просто не знаю, считается ли дракой подавление восстания, – он пожал плечами.
Ее лицо мгновенно стало серьезным:
– Понятно. Топтал горожан, значит?
– Да, и они, как видишь, вовсе не беззащитные ягнята.
Кеан смолк, вспоминая похожую на пену толпу, залитую кровью площадь и удары из темноты.
– Это было ужасно, – признался он. – Когда-то отец оправлял меня в поле с косой, и я с удовольствием трудился несколько часов кряду, но люди не трава. Кассий сказал, что всем сначала худо, а потом привыкаешь… Сказал, что скоро сердце будет биться ровно, как на казни еретиков.
– Не слушай его! – Дайре вскинулась с его плеча. – Я же говорила, он подлец! А ты, – она взяла его за подбородок. – Ты другой, у тебя осталось сердце. Поэтому я тебя и полюбила.
По телу растеклось блаженное тепло, и стало еще сложней сказать те слова, что он намеревался.
– Слушай, – начал Иллиола. – Я не знаю, что с нами будет дальше. Поэтому лучше прекратить эти встречи…
Он не успел договорить, она уже снова вскинулась и яростно зашипела:
– Чтооо?!
Ее пальцы впились ему в плечи.
– Трахнул, как уличную девку, и теперь говоришь такое? Кому будет лучше? Тебе?
Кеан вздохнул:
– Ты не поняла…
– Все я поняла! – Дайре засуетилась, собирая раскиданную одежду. – Это ты ничегошеньки не понимаешь!
– Погоди! – он схватил ее за руку. – Я хочу тебе добра.
– Пусти, – Дайре вывернулась из хватки и посмотрела на него горящими от ярости глазами. – Лучше уж скажи прямо – ты струсил. Не знаешь, что будет с нами, и боишься. Я пятно на твоей гладкой маске. Плюнуть и растереть, да?
– Нет, я…
– Трус, – зло сказала она. – Вот что ты скажешь про рыцаря, что бежит с поединка. Хорошо, я приму твое решение. Я умная девочка.
Она сделала несколько шагов к двери, и, гордо вскинув подбородок, бросила:
– А еще я смелая.
Она исчезла, оставив Кеана в смятении чувств. Что он сделал не так? Хотел ей добра, но вызвал только обиду и ярость. Вот бы понять это таинственное женское сердце! Словно толкуешь с чужестранкой. Его еще никогда не упрекали в трусости. Он не боялся ни сражений, ни боли, ни смерти, и теперь какая-то женщина смеет назвать его трусом. «Не какая-то, – тут же поправил он. – И горько тебе как раз из-за этого». Да, пожалуй, назови его трусом какая-нибудь девка, пусть даже из благородных, он пропустил бы мимо ушей. Мелкие шавки часто лают на коней и с визгом отскакивают, стоит тем забить копытом, но слова Дайре были, что отравленные стрелы. Метко нашли щель в доспехе и жалили, жалили, жалили…
Тихая горечь снедала его несколько дней, подкрепляемая разочарованием в своих возможностях. Целую седмицу Кеан рыскал по городу, собирая любые сведения о пропавшем сыне имперского посла. Он вытаскивал из борделей светловолосых айгардских мальчишек, чтобы снова пихнуть их в объятия шлюх. Обошел Певчий, где по слухам, видели похожего имперца.
– Да то давно было, – говорил уличный торговец. – Уж больше месяца назад.
След стылый, истертый дождями и повозками. После недолгих размышлений Кеан пришел к выводу, что мальчишка или давно покинул город, или его уже нет в живых. Последнее было самым нежелательным. Его дядюшка точно не примет такого ответа, и тогда грянет война.
На восьмой день бесплодных поисков грандмастер вызвал Кеана к себе.
