Морок вызывал у Эстева мурашки. Этот мужчина никогда не впадал в ярость, не кричал, хоть частенько повышал голос, не разражался сквернословной бранью. Его любимым словечком было «болван». Оно заменило Эстеву имя и фамилию. Морок был холодный, как колодезная вода, требовал, сверлил острым черным взглядом, а нагайка в его руках жалила, словно змея. Он был похож на учителя письма из детства Соле. Тот тоже редко кричал, но при этом вызывал странный цепенящий ужас.
– Он демон Гаялты, – пожаловался однажды Соле Рихарду, выгребая навоз из стойла. – Вместо крови у него лед, а в полнолуние, зуб даю, он обращается в ворона и охотится за душами спящих.
Рихард прыснул, оперевшись о лопату:
– Только ему это не скажи, он тепе покажет и Каялту, и воронов… Что, треснул тепя? Или что?
Эстев горестно вздохнул. Видеться с вожаком ему приходилось гораздо чаще, чем хотелось бы. Морок сказал, что возьмется за его обучение, и это не было пустыми словами. Спустя пять дней после битвы с мечниками, спозаранку брюнет грубо растолкал толстяка и заставил сквозь туман идти за ним.
– Пошли, болван. Надо сделать из тебя человека.
У Эстева затряслись поджилки от ужаса.
– А ваша рана? – робко уточнил он.
– Какая рана? – процедил Морок обернувшись.
Соле сразу осекся, вспомнил о зеленом пятне на платке. Не дождавшись ответа, брюнет кинул ему рапиру. Тот попытался поймать ее, но пальцы беспомощно сгребли воздух. Сталь звякнула о песок.
– Не руки, а клешни, – процедил Морок. – Стоило бы переломать тебе все пальцы и срастить в нужном направлении.
– Не надо, – промычал Эстев сгорбившись.
Морок скривился:
– Посмотри на себя, что за жалкий вид. Здоровый, как лось, а блеешь, как овца, которую разок куснули за жопу. А ну, выпрями спину!
В подтверждении своих слов он стегнул нагайкой по сутулым лопаткам Эстева. Парень дернулся от боли, но распрямился.
– Чтобы больше я не видел этой оглобли. Ты – убийца бога, должен ходить как победитель, а не стелиться, словно грязь под сапогами.
Открепив от пояса ножны, Морок махнул своей рапирой.
– Подними клинок, болван. Ты должен ловить ее как собака, понял? Как собака ловит кость, прямо на лету. Ты что, хуже собаки?
Эстев наклонился за шпагой, клинок которой скрывали ножны.
– Пока потренируемся так, а то пырнешь еще себя… Стоишь лопатой, которую воткнули в землю. Ты же из богатой семьи. Танцевать наверняка учили.
– Я плохо танцую. Неуклюжий, – просопел Эстев, неловко переминаясь с ноги на ногу.
– Достался же, – скривился Морок, – мне черенок от лопаты. Ну ничего, болван, ты у меня и плясать будешь, и фехтовать…
Эстев вдруг разозлился. Этот тощий брюнет, изрыгающий поток колких замечаний, был причиной всех его бед.
– Заткнись! – крикнул Соле, вспомнив все, чего лишился. Да вся жизнь у него рухнула, все мечты смешались с грязью по прихоти каких-то головорезов. Он наотмашь ударил шпагой. Вот бы изувечить это поганое бледное лицо!
Морок утек от его удара, а в следующую секунду нагайка больно ударила по кисти, заставив разжать пальцы, носок сапога ударил в толстый живот. Морок схватил Эстева за кудри, оттянул голову. На бледном лице заиграла кривая улыбка.
– Одно яичко у тебя да есть, – усмехнулся он. – Но будешь орать на меня, и быстро станешь евнухом. Не дорос еще. Стань для начала мужиком.
Он отпихнул толстяка.
– Живо распрямись и не вздумай себя жалеть. В Зяблике больше мужчины, чем в тебе.
Расправив плечи, Эстев бросил злой взгляд на Морока. Тот деловито обошел вокруг него.
– Мешок с жиром и потрохами. Придется для начала хорошенько тебя растянуть.
Эстев чуть не упал в обморок, представив, как его вздергивают на дыбе, но Морок заставил его делать выпады и касаться пальцами носков сандалий. Эстев пыхтел, обливался потом, не в состоянии толком согнуться, все его тело было в прострелах боли.
– Бил своей нагайкой! – насуплено пожаловался толстяк после первой же тренировки. – В этом типе нет ничего человеческого.
Рихард усмехнулся:
– Та, он, пывает, круто закипает и хлатнокровен, как рыпа, но ничто человеческое ему не чужто. Вон, тех же лошаток люпит.
– Да ну? – недоверчиво протянул Эстев.
– А ты тумал, это наши звери? Ты пы вител, как он с этой копылой разковаривает, – Рихард указал на серую в яблоках. – Та так только в люпви признаются.
Эстеву было сложно представить Морока, разговаривающим с кем-то по-доброму, и он поначалу принял это за очередные враки северянина, но однажды сам увидел, как вожак напевал на незнакомом языке и скармливал кусочки спелого сочного яблока любимой кобылке, поглаживая по длинной бархатистой морде. Эстев не понял ни слова, только мягкий тон голоса. Морок и нежность – это не вязалось, как ночь и солнце.
– Интересно, на каком языке он с лошадьми разговаривает? – спросил Эстев.
– На поканском, – Рихард гадливо сплюнул. – Нелютском. Нолхианском.
Эстев рассмеялся:
– А тебе почем знать?
Северянин посмотрел на толстяка холодными глазами:
– Я с Айгарда. Там все есть: и Вечноосенний лес этот жуткий, и Пелена, и люти, палакающие на нелютском. И нелюти есть, только они в лесу сидят, суки.
