– Куда же вы ускользаете, серебряная рыбка? – шепнул Нельсон ей на ухо.
– На открытую площадку, полюбоваться видом.
– Он будет красивее, если смотреть вдвоем.
– Партия кончилась?
– Для меня да, раз вы не играете.
Он шутливо щелкнул ее по носу.
– Не обращайте внимания на этих дурочек.
Артемисия промолчала.
– Вы пахнете свежим мылом и одеколоном, – сказала она потом, когда они остались одни на открытой площадке последнего вагона под навесом.
– В поезде есть парикмахер. Я успел зайти до всех этих глупых игр. Вам нравится?
Справа и слева луга, поля, желтые и теплые, проносились мимо них, как в кинетоскопе[141]. На ветру ее платье флагом из розовых кружев билось о ноги Нельсона. Она держалась за него, он был такой надежный.
– Чтобы узнать, нравится ли, – поддразнила она его, – мне надо вас поцеловать.
Оказываясь в его объятиях, она каждый раз думала, что больше всего на свете ей хочется провести в них остаток своих дней. Нельсон пылко гладил ее волосы, и у нее не хватило духу сказать ему, что он разрушает произведение искусства, над которым всё утро трудилась парикмахерша.
– Ну что?..
– Попробуем еще раз. Я не уверена.
После этого она и вправду чуть было не сказала ему про ребенка, их ребенка. Она не сомневалась, что он будет счастлив не меньше ее, может быть, даже больше… Но вместо этого у нее вырвалось:
– Что, мои поцелуи лучше поцелуев Барбары Крейн?
Это было чистой воды любовное озорство. Но ответ Нельсона разбудил в ней вулкан.
– Ваши поцелуи определенно лучше, Митци, – сказал он. – Потому что без страусовых перьев. От поцелуев Барбары хочется чихать… Вероятно.
Это «вероятно» было добавлено непринужденным тоном. Но секундой позже. Артемисия ощутила в сердце укол измены. Неужели Нельсон целовался с Барбарой Крейн? Он же только и делал, что высмеивал ее, всячески издевался? Она, однако, прикусила язык и не задала ему больше ни одного вопроса.
Смолчала, но надулась, уставившись на рельсы, которые убегали назад и сливались в одну линию на горизонте.
И тут он вдруг добавил:
– А у меня для вас сюрприз. Я хотел отдать вам его позже, но… Идемте!
Он вел ее за руку. Всю дорогу назад, вагон за вагоном, она верила, в самом деле верила, что это будет кольцо и с ним предложение руки и сердца.
В купе он достал с багажной полки обтянутый бархатом ларчик и протянул ей. Артемисия открыла его чуть дрожащими руками, ей не терпелось. Разве может быть спрятано кольцо в таком большом…
Это были они. Птички. Две чудесные птички!
– Я их выбрал, потому что они такие же, как вы, Митци. Воздушные и неуловимые.
Он приколол их к ее плечам, подвел к зеркалу.
– Сегодня вечером в Плейнсфилде после скачек будет бал. Вы их наденете?
Она смотрела на себя. Длинные перышки колыхались, образуя овал вокруг ее лица, точно темные струи чернильного фонтана.
– Ты похожа на фонтан в Италии. Я покажу тебе Италию, Митци.
– В свадебном путешествии? – спросила она сухо.
Он моргнул, задумался, но слов не нашел.
Взгляд Артемисии вновь устремился на птичек. Они были так прекрасны. Она влюбилась в них, как только увидела.
Но сердце ее было полно разочарования, боли и гнева. Как он не понимает, что у нее нет больше сил надеяться? Она носит их ребенка – и это всё, что он готов ей предложить?
На самом деле, думала она, удерживая горькие слезы, он вовсе не хотел брать ее в жены. Он ее просто хотел. Миссис Маколей-мать не потерпит мезальянса, и никогда ее сын не осмелится…
На нее вдруг накатила ярость, свирепая, животная; она швырнула птичек на паркетный пол и растоптала их с наслаждением и злостью своими острыми каблучками. Нельсон смотрел на нее, оторопев.
Артемисия хлопнула дверью перед его носом, не сказав ни слова. Убежала и заперлась на ключ в своем купе, прежде чем он, опомнившись, кинулся ее догонять.
Она рухнула на кушетку под окном и разрыдалась, закрыв лицо руками.
К середине третьего часа Нельсон стучал в ее купе уже семь раз. Она не открыла.
На этом же третьем часу «Бродвей Лимитед» вдруг булькнул, всхлипнул, как больной щенок, замедлил ход и лениво затормозил среди залитых солнцем холмов.
Артемисии, которая, лежа на кушетке, переваривала свою обиду, подобно большинству пассажиров, в этот час переваривавших обед, внезапная тишина показалась благодатью. Вдали шелестели тополя. У нее не было сил встать, чтобы опустить шторы.
– Эге! – вдруг воскликнул чей-то голос снаружи, под самым ее окном. – Я нашел, что это было. Зверек попал под колеса. Как его сюда занесло? Опоссум. Мертвый.
Она привстала на локте.
В ту же минуту за стеклом, в самой середине, появилось молодое лицо под синим козырьком фуражки. При виде Артемисии темные брови взлетели вверх от удивления, округлившийся рот выдохнул ошеломленное облачко пара и широко открылся, показав крепкие ровные зубы. Правое ухо было порвано, как у флибустьера в исполнении Дугласа Фэрбенкса-старшего.
Она этого еще не знала, но звали его Баббер. Баббер Кибби.
Артемисия вскочила с кушетки, опустила окно и высунулась наружу почти по пояс. Она увидела железнодорожников, которые суетились чуть дальше, извлекая мертвого опоссума из-под вагона.
