— Спасибо за урок, дедушка! — прохрипел я, прижимаясь к земле. Облепленные грязью губы с трудом размыкались, и шептали эти слова, касаясь стеблей густой травы. — Никогда его не забуду! Спасибо за урок, сенсей…
Робкий весенний вихрь неуверенно коснулся ветвей цветущей сакуры — нежные розовые лепестки раскрывшихся бутонов затрепетали, ощутив его неумелые грубые ласки, задрожали, вытягиваясь в томительном напряжении… Ветер целенаправленно срывал их. Один, второй, третий… Вихрь подхватывал добычу, закручивая её в сложном лабиринте воздушных потоков, и танцуя вокруг цветущей вишни. Десятки лепестков хаотично кружились в воздухе, разлетаясь во все стороны, и устало опускались на землю, теряясь в буйной поросли весенней травы. Лучи заходящего весеннего солнца пробились сквозь разогнанные ветром тучи, заливая цветущий парк светом и теплом.
Хаттори Хандзо созерцал.
Он сидел на земле — и словно наперекор традициям, сидел оперевшись спиной на ствол другой сакуры, с чашкой подогретого сакэ, любуясь танцем сорванных лепестков. Под боком, на расстоянии вытянутой руки, расположилась широкая доска с углублениями под кисти и плотно прикрытой чернильницей с резко пахнущей тушью. Тонкий лист рисовой бумаги в центре доски, так и остался нетронутым.
Хаттори Хандзо созерцал. И ласково поглаживал красные лакированные ножны с торчащей из них рукоятью синоби-гатаны.
— Он справился. — свистящий шёпот духа-хранителя, пригревшегося в траве у его ног, вызвал у самурая недовольную гримасу. Но возразить ему было нечем.
— Ты обещал…
— Он нарушил запрет, Ватацуми! — отрезал Хандзо, стараясь не смотреть на хранителя. — Если не я, то его накажут боги!
— Ты ему ничего не рассказал, старик! Он не знал о запретах! — зло прошипел миниатюрный дракон, ощерившись на самурая пастью, полной острых клыков. — Богам больше нет дела до смертных! Они проиграли и упустили свой шанс править этим миром! Твой внук ошибся. Всего лишь сбился с Пути. Помоги ему!
Вихрь вокруг сакуры словно уловил настроение спорщиков и усилился. Он взвыл — по-волчьи тоскливо и протяжно. Взвыл, подхватив опавшие лепестки с земли, и взметнул их высоко в небо, раскручивая безумную карусель устремившейся в небеса спирали.
— Нельзя помочь тому, кто добровольно отдаёт себя демону. Единожды заполучив власть над человеком, демон обретает её навсегда. Мой внук более не принадлежит себе. Он стал Одержимым…
— Бой на Грани Миров! Подготовь его, обучи Танцу Теней! — продолжал настойчиво шипеть дракончик, обвивая змеиное тело вокруг ножен с мечом и гарантировано запечатывая их собой. — Во имя Рода!
Вихрь кружащихся лепестков резко уменьшился, уплотнился, формируя изменчивый танцующий кокон — чуть выше человеческого роста, шелестящий и распространяющий дурманящий, чарующий аромат сакуры… И частично скрывающий силуэт женщины, ступившей на ковёр весенней травы. Один её шаг оборвал игру разбушевавшегося ветра и лепестки сакуры плавно обрушились на землю, устилая всё вокруг явившейся богини нежно-розовым покрывалом.
— Пресветлая… — тихо прошептал самурай, аккуратно убирая в сторону чашку с сакэ, и плавно сменил позу, усаживаясь на пятки и почтительно касаясь земли лбом, — прошу простить Вашего покорного слугу. Я должен был…
— Ты не справился, Хандзо-сан. — укоряюще произнесла темноволосая женщина, в фривольно распахнутом кимоно небесного оттенка. — Но ещё можешь исправить свою ошибку.
— Неужели это так необходимо сотворить именно моей рукой? — спросил самурай глухим и надтреснутым голосом.
Карминные, чуть припухлые губы богини мягко изогнулись, выражая сочувствие и понимание грустной улыбкой.
— Дух тёмного дракона, овладевший моим потомком, причинит миру людей неисчислимые беды. Выполни свой долг, Охотник. Защити людей и исправь своё упущение. — размеренно говорила она, присев рядом с Хандзо и приподняв его лицо за подбородок. — Мы проиграли. И должны сохранить лицо…
Мой мир изменился.
Ощущения не обманывали. Земля, вода, даже воздух пах как-то иначе. Они были послушны чужой воле. И повиновались мне с большой неохотой. Особенно деревья.
— Ответь же мне! — с досадой в голосе произнёс я, саданув кулаком по стволу гигантского разлапистого кусуноки (камфорное дерево). Кёдзю (дерево-великан), возрастом не менее тысячи лет, проигнорировал меня и в этом, разве что в шуме листвы появился оттенок недовольства. Растерянно оглядевшись по сторонам, я разочарованно вздохнул. Деревья отказывались со мной говорить. А без их помощи не получалось выбраться из леса. Заблудиться в выдуманных лесах выдуманного мира…
— Срезал путь, называется! — привычно ругнулся я, словно обращаясь к невидимому собеседнику. — Потеряться в трёх соснах! Топографический кретинизм?!
— Ж-ж-жалкий с-с-смертный, — новый голос в сознании прозвучал отчётливо, несмотря на присвист и шипение. — З-забавный. И ж-ж-жалкий. Помогу. Иди на с-с-север.
— Мне что, по мху на дереве ориентироваться? Хватит шипеть. Ты меня раздражаешь, чешуйчатое! Говори нормально!
