А смысл – что это вообще такое? Червяк говорил – содержание. Говорил, если жизнь – это бокал, то смысл – это то, чем наполнен этот бокал. А наполнен он может быть чем угодно – от изысканного вина, до болотной мути. Но разве бывают люди, жизнь которых пуста и не наполнена смыслом? В это Нарзаныч верить отказывался, просто не мог.
«Ты-то сам для чего живешь?» – спросил он себя, насупившись и зло сплюнув. Семьи у него не было, работы теперь тоже. Для кого живет? Для чего?
Тишина. Звезды гаснут. Храпит Гусь, сопит Миха.
– Ха, пришел! – раздалось шипение за спиной Сани.
Она вздрогнула, оглянулась и увидела мать, готовую к прыжку.
– Анна Ивановна, я как раз хотел вас видеть, – спокойно сказал Червяк и подошел ближе. – Я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться, как вы на это смотрите…
Тишина. Хриплое дыхание Аннушки. Лицо Сани, наполненное тайной радостью и явной тревогой. Вот все, что отчетливо помнил Червяк из того вечера, то, что случилось после признания, превратилось в размытую картину – краски и звуки смешались. Он уже не слышал Аннушку, но чувствовал ее злобу, ее звериную злобу. Он видел слезы Сани. И еще ясно чувствовал, что его бокал, его жизнь треснула, и сквозь эту трещину медленно сочится золотистое шампанское. Капля за каплей он терял смысл, смысл жизни. Он пытался оставить в бокале хоть каплю, что-то говорил Аннушке – бесполезно.
Саня выбежала из прихожей, рыдая…
Он не помнил, как пришел домой, он чувствовал, что бокал пуст, – шампанское обожгло душу, и та корчилась в агонии.
– Митя!
Оглянулся. На пороге Саша, косы растрепались, глаза влажные горят.
– Это правда? – подошла ближе, заглядывая в глаза.
– Да, я люблю тебя.
– Я тоже…
Нежные тонкие пальцы коснулись его волос и заскользили вниз по щеке, он припал к ним губами.
– Давай уедем из этого ада… – зашептал он, целуя ее руки, – здесь все злые, чужие нам… уедем и поженимся в К-нске.
– Нет, Митя, я не могу. Не могу без ее согласия. Надо подождать.
– Ждать… – повторил он глухим голосом. – Я не могу ждать. Я скоро должен уехать… – поморщился, будто съел что-то кислое, – неужели ты не видишь, что она никогда не даст согласия?
– Почему ты не хочешь остаться здесь?
– А что это изменит?
– Ты боишься?
Грустная улыбка мелькнула на его губах, он отпустил ее руки и отошел к окну:
– Я боюсь пустоты, застывших форм, жизни, лишенной смысла.
– Смысла? Но разве смысл твоей жизни не в том, чтобы учить детей здесь?
– Возможно, но я вижу его в другом.
– В чем?
– В ком… – посмотрел ей в глаза. – В тебе.
– Во мне, – длинные ресницы скрыли бархат глаз. – Но я не могу бросить ее одну… не могу так поступить с ней.
– Тогда… Тогда для нас обоих будет лучше расстаться.
– Расстаться, – тихо повторила она.
– Да, ты видишь, я хочу поступить как честный человек, но мне не дают этого сделать, а прятаться и скрываться, делать что-то исподтишка, не в моих правилах.
– Ты уйдешь?
– Да, я не вижу причины остаться. Нам даже нельзя быть друзьями. Прости меня и пойми, – он взял ее за руку.
– Да-да, я все понимаю… – медленно произнесла она.
– Прощай.
– Прощай, – задрожали слезы в глазах, пелена скрыла его лицо.
Ушла. Тишина. Капает вода из крана. Сел на кровать, включил телевизор.
Рассвет улыбался сонной реке, а она блистала в ответ тысячью улыбок. Природа дышала спокойно и мирно, зачарованно глядя вокруг. Все так резко переменилось, очистилось от грязи прошлого дня и от мрака ночи. Дышалось легко и свободно. Нарзаныч удивился прелести утра. Сколько раз он встречал рассвет, но никогда не замечал его очарования. А тут будто прозрел! И душа поет!
– Эй, Червяк! – крикнул он вдруг, – Червяк, смотри как хорошо-то!
Он не знал почему, но именно с Червяком хотел поделиться этим утром.
– Ты чего, Нарзаныч? – высунулась из шалаша лохматая голова Михи.
– А где Червяк-то? – удивленно спросил Нарзаныч.
– А нет его, ушел, наверно, – усмехнулся Миха и сладко зевнул.
Нарзаныч вдохнул полной грудью, будто вина выпил! Повернулся к Михе:
– Ну что, давай сети проверим…
И снова восход, и снова он стремиться к нему. Вперед, вперед! Огромное поле, дорога. Пахнет полынью и еще чем-то нежно-нежно…
Свобода! Впереди целый мир, и весь он твой, весь для тебя! Там, там он найдет то, что ищет. Найдет то, что утратил так недавно и так неожиданно…
Как же невыносимо долго длится зима в этой Сибири! Червяк стоял у окна, опираясь о подоконник, и смотрел на пустую аллею перед домом, мокрую от мартовского снега, на тоскующие деревья, на мутно-серое небо.
Вот уже девять месяцев прошло с тех пор, как он покинул ту богом забытую деревеньку. Вот уже девять месяцев прошло с тех пор, как он покинул ту, которую любил, которая любила его. Он пробовал писать ей, но письма так и остались в ящике стола. Да и что он мог написать ей? Он никогда не вернется, зачем бередить ей зря душу, возможно, она уже счастлива с другим.
В дверь комнаты просунулась рыженькая головка Лены:
– На панораму любуемся? – весело рассмеявшись, спросила она.
