В итоге мы с Кэрол решили взять тайм-аут, всё обдумать, остыть. Официально – мы расстались, хотелось верить, что на время, но я бы её понял, если бы она решила уйти от меня. Я позвонил Кэрол уже из аэропорта и сказал, что снова улетаю во Вьетнам. Она заплакала. Наверное, мне хотелось быть героем. В тот момент я думал о том, что если погибну, это сможет искупить мою вину.
Я прилетел в Сайгон и меньше чем через сутки добрался до «Железного треугольника»(1), который находился примерно в сорока километрах северо-западнее Сайгона. Недалеко от деревни Бенкат я должен был присоединиться к двадцать пятой пехотной дивизии, а точнее – к взводу лейтенанта Рэндела, принимавшему активное участие в операции «Найти и уничтожить»(2) на подступах к Сайгону. Моим боевым заданием было провести неделю во взводе, взглянуть на всё глазами простого солдата-пехотинца, запечатлеть каждую минуту войны такой, какой она и была – жестокой и беспощадной, без фальши и прикрас. Это значило, что я должен был участвовать во всех операциях и передвижениях, стоять в карауле, сидеть в окопе, ходить в разведку. Единственное, чего я не должен был делать, если только это напрямую не угрожало моей жизни, – это убивать. Никто не мог приказать мне убивать. Моими главными орудиями были не пулемёт и не винтовка, а глаза, уши, блокнот, карандаш и фотоаппарат.
Лейтенант Рэндел был не слишком-то рад меня видеть. Конечно, кому во взводе нужен балласт в виде корреспондента? У Рэндела во взгляде было столько неприязни и злости, что её бы вполне хватило, чтобы выстлать тропу до Камбоджийской границы. Впрочем, наша неприязнь была взаимна. Рэндел мне сразу не понравился: взвинченный, бледный какой-то нездоровой бледностью (и это во Вьетнаме!), с тяжёлым взглядом прозрачно-серых «волчьих» глаз – он показался мне похожим на человека, давно употребляющего кокаин (к сожалению, впоследствии мои подозрения оправдались).
Он долго и нудно втолковывал, как я должен себя вести, дал понять, чтобы я не высовывался и не вздумал писать, что в его взводе есть какие-то беспорядки, «даже если мне вдруг покажется, что это так». Мне ничего не оставалось, как пообещать вести себя как можно незаметнее и писать только правду о его «идеальном взводе». В конце нашего разговора Рэндел сказал, что приставит ко мне сержанта на время всего моего пребывания во взводе, и я с досадой думал о том, что он вверит меня какому-нибудь дотошному тупице, который не даст мне шагу ступить и почувствовать всю «прелесть» военных будней на собственной шкуре. Хотя кому она была нужна, моя шкура, чтобы её беречь?
Полог палатки отогнулся, и я услышал голос:
– Лейтенант, разрешите войти?
«А вот и мой ангел-хранитель», – не без иронии подумал я, ожидая увидеть кого-то меньше всего похожего на молодого человека, в мгновенье ока оказавшегося рядом.
– Сержант Кемминг будет за вами присматривать эту неделю, – пояснил Рэндел. – Надеюсь, вы будете его слушать и не станете лишний раз лезть под пули.
– Я хочу почувствовать себя рядовым, простым солдатом двадцать пятой пехотной дивизии, – сказал я, но к концу предложения вся внутренняя уверенность и собранность куда-то испарились. «Двадцать пятой пехотной дивизии» я проговорил тихо и невнятно, так, будто вдруг начал терять голос или подавился пищей, но ещё не успел закашляться.
– Энди Кемминг, – сержант протянул мне руку.
– Браун… Патрик Браун, – добавил я.
Обычно меня все называли «Браун»: мне не очень-то нравилось собственное имя, и я старался лишний раз не произносить его, но тут выдал имя и фамилию на автомате. Я во все глаза смотрел на Энди, и в голове не было ни одной мысли, кроме: «Почему он здесь?» Я смотрел на Энди и думал то же, что и Кэрол, когда она, рыдая, висла у меня на шее: «Зачем тебе нужен этот чёртов Вьетнам», сержант?
Энди был слишком красив для этой войны. В нём было что-то невинное и в то же время дерзкое, что-то от молодого Брандо. Быть может, слишком прямой взгляд? Сверлящий взгляд, насмешливый и чересчур откровенный. Или губы такие… как у греческой статуи, идеальные, самой совершенной формы из всех возможных.
Я сразу понял, что Энди такой же, как и я. Заблудшая овца. Паршивая овца. Сложно объяснить, по каким признакам понимаешь, что перед тобой мужчина, с которым вы «два сапога – пара». Это просто чувствуешь, просто отмечаешь. И я почувствовал сразу: по тому, как он протянул мне руку для рукопожатия, по тому, как уголки его губ чуть дёрнулись, но он не улыбнулся, ведь он не мог позволить себе улыбнуться, по выражению его глаз, по тому, как он едва заметно пожал плечами.
