Я отправился во Вьетнам в надежде «перевоспитаться». Попросту сбежал. Пусть это была не первая моя попытка стать нормальным, и пусть мои предыдущие попытки не увенчались успехом, я просто не мог взять и признаться себе самому, что я ненормален, что я гомосексуалист, мне нравятся мужчины. Я упорно отказывался принимать свою натуру, карабкался вверх и боялся оступиться. Я ставил перед собой задачу – взять эту высоту, пядь за пядью, чего бы мне это ни стоило. Но едва увидев Энди, понял, что высота мне снова не покорится. Я вынужден был признать, что мой побег провалился. Не нужно было лететь через океан, не нужно было лезть в джунгли, чтобы понять, что ты неизлечим, что ты никогда не сможешь вырваться из плена. Сержант протягивает тебе руку, а ты смотришь ему в глаза и требуешь ответа: «Кто ты? Кто ты?» – впиваешься взглядом в его щеки: «Как ты улыбаешься, сержант? Как ты здесь очутился, Кемминг, чёрт тебя раздери?!»
А следующей моей мыслью, совершенно абсурдной, оказалась та, что Энди послан мне в испытание, что я должен выстоять и не поддаться соблазну. Вот только кому было нужно меня испытывать?
3. Неделя во взводе
– Вы стрелять-то умеете, Браун? – это был первый вопрос, который задал мне Энди, когда мы вышли от Рэндела. Его глаза смеялись, беззлобно, по-хулигански, и губы наконец растянулись в широкой улыбке.
Стрелял я, надо признаться, неплохо, однако применять свои огневые навыки во Вьетнаме мне ещё не приходилось. А старый добрый Кольт 1911 – он всегда был при мне.
– Стрелять? Вы шутите, сержант! – не удержался я. – Думаете, мне это может пригодиться? Если я правильно понял лейтенанта, вы будете кем-то вроде моего ангела-хранителя. Ведь каждому корреспонденту во Вьетнаме полагается личный телохранитель, разве не так?
Энди посмотрел на меня, и это длилось чуть дольше пары секунд. В его взгляде читалось: «Эй, парень, ну ты даёшь!» – немного изумления, немного уважения. Он принял меня за «своего», но в тот момент мне это казалось неважным. Сердце стучало в глотке, я видел только его глаза, совершенно потрясающие, ошеломляющие, глаза, из-за которых ничего не стоило потерять голову. Энди усмехнулся, вытащил пачку сигарет, предложил мне закурить.
– Скажите ещё, что это ваше первое задание во Вьетнаме, – в ответ пошутил он.
– Будете смеяться, Кемминг, но это правда, – подыграл я. – И как вы догадались?
– Интуиция, – сказал он, не вынимая изо рта сигарету.
Он сказал это «интуиция», и я сразу понял, что он тоже про меня всё знает. Это было своего рода «кодовое слово».
Я приехал в расположение взвода ближе к обеду, а когда мы с Энди вышли от Рэндела, на часах было около трёх. Энди провёл ознакомительную экскурсию по лагерю. Сначала представил сержантскому составу, их было всего четыре человека: Ли, Фэй, Ридус и сам Кемминг. Они не могли удержаться от шуток: «С каких пор корреспондентами стали брать старшеклассников?», «Кемминг, это и есть твоя нагрузка?», «Они не могли прислать кого-нибудь побольше?», «Браун, вы винтовку-то удержите?» – но я не обижался. Я действительно выглядел моложе своих лет и давно привык к подобного рода приколам. К тому же моё, прямо скажем, отнюдь не атлетическое телосложение только усугубляло положение, да и ростом я не мог похвастаться. Бриться мне до сих пор не нужно было чаще раза в неделю, поэтому я терпел насмешки и даже порой смеялся вместе с шутниками. Кроме того, я всегда имел в запасе с дюжину «правильных» ответов на все вопросы о моей внешности.
Рядовые, как и следовало ожидать, оказались ещё более «дружелюбны», и когда они протягивали мне руки или кивали в знак приветствия, не вставая со своих мест, иные не могли удержаться, чтобы не присвистнуть: «Добро пожаловать в ад, малышка!», или «Привет, девочка! Мы заказывали красоток с большими буферами, а нам почему-то прислали тебя!», или «Эй, Кемминг, ты нанялся в няньки?», и даже «Браун, а где твоя соска?» Во всём этом приятного было мало, но я знал, что они не со зла. Это была война, и солдаты не упускали возможности над кем-нибудь посмеяться, ведь каждый день мог стать для них последним, а чтобы не свихнуться, они должны были смеяться, порой зло и жестоко, и, в общем-то, ничего страшного не было в том, что в тот раз мишенью оказался я.
