— Ты натворил дел, и тяжесть эту с тебя никто не снимет. Я тебя понимаю, поверь. Я был на войне и видел, как люди и не такое от страха вытворяли. Но сейчас у тебя есть всего два варианта. Самый простой и легкий — покончить собой. Это вариант труса — натворил и в кусты. Но есть и второй вариант, путь человека. Ты можешь исправить то зло, что причинил. Воюй, работай, приноси другим пользу и сделанное добро рано или поздно перевесит зло. Выбор за тобой, — Саша встал, хлопнул Мозеса по плечу и пошел к палатке. Он по-прежнему был в одном белье. Вернувшись в палатку, он не стал ложиться. Занималась заря, и спать уже не имело смысла. Саша оделся и стал ждать подъема. Вскоре пришел Мозес, вид у него был замученный, он прятал глаза, но Саша почувствовал — кризис миновал. Как бы ни повернулись дела, попыток самоубийства не будет.
На плац перед палатками выбежал Цви и скомандовал общее построение. Засуетились дежурные. До подъема оставалось еще полчаса. Сашино звено построилось первым — из-за Мозеса никто так и не заснул.
— Солдаты! Братья! — когда взвод построился буквой «П», начал командир.
— Хреновый расклад, — прошептал себе под нос Саша. — Когда солдат называют братьями — это к кровопролитию.
— Коварный враг перерезал дорогу на Иерусалим! — рубил фразы Цви. — Наши войска там бьются в полном окружении. Командование приказало разблокировать Иерусалим и эта миссия возложена на нашу бригаду! Завтра мы выступаем на юг…
Оркестр играл бравурный марш. Надувая щеки, дули в блестящие медные трубы трубачи. Жаркое полуденное солнце играло на начищенных ботинках. Тремя коробками, поротно, на плацу стоял весь батальон. Перед строем, на столах, были аккуратно сложены винтовки. За спинами стоящих перед столами офицеров, на флагштоке, развевался бело-голубой флаг, флаг новорожденного государства Израиль. Генрих искренне сочувствовал музыкантам — просто стоять по стойке смирно оказалось невыносимо тяжело, а они еще и играли. Стоявший рядом с Генрихом Давид морщился, как от зубной боли — его утонченный слух раздражали жалкие потуги кибуцного оркестра.
— Что за бездари, как они играют, — прошипел Давид сквозь зубы. Он бы с радостью показал этим неумехам, как надо играть, но надо было держать строй.
— Да какая разница, играют, спасибо и на том. Побыстрее бы закончили этот цирк, — одними губами сказал стоящий в первом ряду Саша.
Кто-то из командиров внезапно спохватился, что прежде чем посылать людей в бой, надо бы привести их к присяге. Батальон собрали и кое-как выстроили — ни строиться, ни маршировать новобранцы так и не научились. Затем с речью выступил командир батальона. Подчиненные в первый раз увидели своего начальника. О чем он говорил, никто не понял, иврита в батальоне почти никто не знал. Все три роты состояли из репатриантов. Взводу Цви еще повезло — все худо-бедно знали немецкий. Во втором взводе команды отдавались на трех языках — и не все их понимали.
Наконец, командир батальона закончил. Вдоль строя пробежал красный, как рак, командир роты, еще раз напомнил:
— Я буду читать присягу, хором повторяем за мной. Потом я начну выкликать по фамилиям. Вызванный подходит к столу, отдает честь, расписывается, принимает оружие. Передние, передайте задним! — Идущий в полушаге за командиром Цви перевел приказ на немецкий.
Снова наступила тишина, стало слышно, как хлопает на ветру флаг. Триста человек затаили дыхание в предвкушении.
— Я обещаю и клянусь… — слова командира роты прозвучали громко и четко. Эхом отдались голоса других командиров. И весь строй, кто как мог, проревел эти священные слова, смысла которых не понимал. Вместо слов вышел полукрик-полустон.
Так, фраза за фразой, прозвучала присяга на верность государству Израиль. К счастью для всех, она оказалась короткой.
— …и даже пожертвовать жизнью для защиты Родины и за свободу Израиля! — закончил командир. Когда все дружно произнесли за ним завершающие присягу слова, он приказал: — А теперь все дружно за мной: Я клянусь!
— Я клянусь! Я клянусь! Я клянусь! — хором повторила рота.
Солдаты стали по одному выходить из строя. Они подходили к столу и получали оружие. Генрих, когда очередь дошла до него, от волнения забыл отдать честь. Стоящий за спиной командира роты Цви сделал страшные глаза и махнул ладонью. Генрих спохватился, торопливо приложил ладонь к голове. Командир роты пожал ему руку и подсунул список — на подпись. Генрих с трудом нашел свою фамилию, написанную на иврите, и криво расписался. Командир протянул ему винтовку и вызвал следующего по списку.
Когда все получили оружие, командир батальона поздравил новоиспеченных военнослужащих со вступлением в ряды священного братства солдат Израиля и распустил батальон. С радостными криками строй рассыпался. Солдаты принялись меняться винтовками — каждый искал «свою». Получив свой ствол, Генрих оглянулся, ища друзей. Среди столпившихся на плацу их не было. Генрих пробился к краю плаца, увидел на ведущей к палаткам дорожке знакомые силуэты и поспешил следом.
