Не успела я возмутиться, как самолёт начал разбег и потом плавно стал подниматься в небо. Я думала, что расстанусь с душой там, в воздухе, но мне дико понравилось! То ли от того, что мне в такой форме признались в любви, то ли от того, что полёт был действительно прекрасен, я начала снова плакать и теперь уже от радости. Это были незабываемые минуты счастья.
После приземления мы долго стояли с Адамом, обнявшись. Мне не хотелось ничего говорить. Звенящая тишина природы и мы. Первым нарушил тишину Адам:
– Это кто написал?
– Валерий Брюсов.
– А мы ещё полетаем с тобой? – спросила я, глядя Адаму в глаза.
– Мы будем летать с тобой всю жизнь, и не только в воздухе, но и на земле. Никому тебя не отдам…
Михаил Николаевич сидел на старой заводской табуретке. В одной руке у него была початая бутылка кефира, а в другой бутерброд с колбасой. Обеденный перерыв заканчивался, а Михаил Николаевич всё никак не мог справиться со своим «тормозком». А всё потому, что на душе накипело и хотелось высказаться…
– Нет, мужики, краснею я прямо, как девица на выданье, – жаловался он под общий хохот своих коллег. – Мать мне ещё в детстве одно повторяла: «Залила стыдобушка буйную головушку». Погладит меня, пожалеет. Прохладными ладонями к лицу моему прикоснётся, и так хорошо становится. А теперь никто меня так не жалеет. Лицо горит, и кажется, что стыдобушка эта покрывает всего до самых пяток. Стою, семафорю красными щеками. За что мне это наказание? Может, недуг какой у меня? Ладно, если бы провинился в чём, а то иногда просто так краснею!
– Николаич, просто так ничего не бывает.
– Тебе бы так, Григорий! Вам всем легко говорить, а попробуй сдержаться и не покраснеть. Вот как недавно – сломал я скамеечку в раздевалке у внука в детском саду. Сел на неё, прямо на середину. Задумался, пока Ванятка штаны переодевал. А она, возьми да и тресни пополам! Грохоту было! Наталья Ивановна из группы выбегает и смотрит на меня вопросительными глазами. Ванька плачет, а я на полу валяюсь. Встал кое-как, полез в карман за деньгами. А воспиталка глаза остановила на мне и тихо так говорит: «Мы не на рынке, Михаил Николаевич. Сломали скамейку, будьте добры, принесите новую». Мы-то с моей Валентиной Никитичной большие оба. Что она в раздевалке у внука не помещается, что я! Вот где стыдно было! Вот где самый раз раскраснеться…
А бывает, просто так вспыхиваю. Как-то раз гуляем мы с Валентиной по парку. Чинно так идём, порядочно. На улице свежо, кругом красóты природные. Смотрю, парочка влюблённых у берёзки обнимается. Не хотел смотреть на них, да голова сама повернулась, а глаза мои будто приклеились к любовничкам. Чувствую, лицо пятнами пошло…
– И что же Валентина Никитична? – трясясь от смеха и вытирая слёзы, спросил бригадир Василий Анатольевич.
– Ничего, Вася, – вздохнул Михаил Николаевич, – смолчала. Щипнула, правда, больно. Синяк до сих пор на боку. Всё хочет меня в солярий какой-то отвести. Говорит, что ей подруги посоветовали. А сама даже не знает, как он правильно называется. Или специально так говорит: «Сходил бы ты, Миша, в слонярий, да загорел бы там покрепче, до коричневого цвету! Очень уж краснеешь ты некрасиво! А так никто ничего не скажет, а подумает, что ты на югах долго прохлаждался». Знаете, мужики, мне так обидно стало. Этой фразой она меня два раза оскорбила! И по размеру моему прошлась и по недугу. Отвечаю ей, а сам подальше отхожу на всякий случай: «Иди-ка, Валя, ты сама в свой слонярий, лет сорок уже как не Дюймовочка. Там таких, как ты, ждут давно – кабинки расширяют!»
Громкий мужской хохот не прекращался весь обеденный перерыв. Бутерброд в руке Михаила Николаевича оставался нетронутым.