Они не послушались; лица их, серые в тени капюшонов, с уголками пилоток на лбу, одинаково весело смотрели на лейтенанта, одинаково нежно улыбались ему, и он, заглядевшись - он шел боком, - упал в лужу и вымочил полы шинели.
Это был конфуз; и потом, когда о конфузе забылось, - по крайней мере, так думал Володин, - и он пришел на развилку и первый раз отдал свою махорку Шишакову, и потом, когда приходил второй, третий, четвертый раз с заранее придуманными и заученными наизусть рассказами о немцах, которых он будто бы пачками брал в плен, но которых, в сущности, видел всего дважды: в ночной контратаке и днем - прогоняемую группу пленных; и потом, когда уже стал на развилке "своим" человеком и все знали, что он приходит к Людмиле Морозовой, и он сам не скрывал этого и уже рисовал в воображении свое будущее супружеское счастье после войны - чего скрывать, было такое; и потом, когда вдруг оказалось, что Людмила вовсе не забыла о конфузе, и в самый тот момент, когда Володин наконец осмелился сказать ей: "Люблю", смеясь, напомнила о конфузе и еще добавила: "Пе-ехота!" - и это Володин воспринял как оскорбление и ушел, краснея, негодуя и проклиная того однорукого старшего лейтенанта из военкомата, который посоветовал идти в пехотное училище; и потом, когда всю ночь пил с фельдшером Худяковым, а на следующий день ходил на 'развилку "мириться"; и последний разговор с Шишаковым, и еще встреча с ним ночью, стрельба, пыльная обочина - все-все было там, на развилке, куда он теперь, то и дело останавливаясь, бросал долгие взгляды. Он ничего не видел во тьме: ни шоссе, ни развилки, ни леса, куда убегало шоссе, ни черных копен сена по опушке, всегда навевавших ощущение мира и тишины; картины эти сами собой возникали в памяти, и даже такие мелочи: кустик полыни, обожженный костром, наполовину коричневый, наполовину сизый, лохмотья бересты на кольях, черный треугольник с буквами на брезенте- знак воинской части, - даже такие мелочи вспомнились ему.
Он пересек овраг и вышел к опушке, где стояли палатки санитарной роты. По ту сторону леса горел подожженный снарядами хутор, и на деревьях, на брезентовых стенах палаток, на кузовах санитарных машин, куда грузили раненых, на санитарах, подававших носилки, - на всем лежал зловещий багрянец огня; стоны, окрики: "Сюда! Сюда!" - мелькающие огоньки цигарок, ругань и опять стоны, глухие и в то же время отчетливо слышимые в ночи, создавали впечатление панической спешки, лагерь будто кипел розовыми, белыми, черными тенями. Раненых было много: и свои, соломкинские, попавшие под бомбежку, и еще все подходившие и подходившие с передовой. Они лежали на траве, сидели на пнях у входа в главную хирургическую палатку, ожидая своей очереди; время от времени полог палатки приоткрывался, выбрасывая светлый коврик на траву, и по этому коврику два дюжих санитара на рысях выносили замотанного в бинты солдата. Потом полог падал, и над дверью снова смыкалась тьма. Полог открывался и закрывался только для того, чтобы поглотить очередные носилки или вытолкнуть их из своего желтого чрева. С тыловой стороны был другой вход, маленький, узкий, он открывался редко. Сквозь него выносили оцинкованный таз, наполненный отпиленными ногами, отрезанными кистями рук, изъятыми осколками, окровавленными бинтами и ватой. Володин как раз столкнулся с санитаром, который относил к яме оцинкованный таз. В темноте показалось, что солдат пронес груду сапог.
- Санитар! - позвал Володин.
Тот остановился.
- Чего?
- Послушай, санитар, ты не поможешь мне разыскать одного... Что это у тебя в тазу?
- Что, что, держать тяжело, говори, чего хотел, не то пойду.
Но Володин уже сам увидел, что было в тазу; запах крови, бинтов, кожи и даже дегтя -чей-то сапог был густо смазан дегтем, - этот запах, больше воображенный, чем на самом деле существовавший, потому что как раз между санитаром и Володиным сквозил ветерок, пахнул в лицо, вызвав в памяти совсем недавнюю картину бомбежки: воронки, желтая навороченная глина, обвалившаяся траншея, бруствер и вдоль бруствера, крайний в ряду убитых - Бубенцов, с оторванной укороченной и неуклюже приставленной к туловищу ногой...
- Говори, чего тебе?
Санитар грубил, потому что в темноте принял Володина за рядового.
- Мне старшего сержанта...
- Тут у нас и старших и младших... Куда ранен?
- В живот.
- Посмотри у той али у той палатки, если там нет, значит, отправили.
