С лесной поляны били тяжелые орудия. И сальная свеча на столе, и брезентовая крыша палатки вздрагивали от сильных толчков. Толчки повторялись через равные промежутки, было похоже, что кто-то огромным молотом разбивал землю и те секунды, что проходили между ударами, как раз требовались для нового взмаха. Володин не заметил, когда именно открыла огонь батарея, - когда он еще был во дворе и разговаривал с Худяковым или раньше, когда пересекал овраг, но то, что уже соломкинская батарея включилась в бой, настораживало внимание. Вероятно, наши отошли, а немцы продвинулись настолько, что можно по ним стрелять даже отсюда, из Соломок! Володин все еще смотрел в бледное, заострившееся лицо старого сержанта и, улыбаясь, повторял: "Все обойдется! Все будет хорошо!" (эти слова теперь произносились не только для Шишакова, ими Володин отвечал и на свои собственные мысли: увидит ли Людмилу еще когда-нибудь? как обернется сражение? останется ли сам он, Володин, жив или вот так же, пожелтевший и худой, будет лежать в палатке и верить в свое выздоровление, а по ту сторону брезентовой стены, может быть, тот же Худяков в белом халате с засученными рукавами скажет Пашенцеву: "Безнадежный!...") - он все еще всматривался в синие жилки морщин на старческом лице сержанта и, улыбаясь, произносил: "Все будет хорошо!" - но уже знакомое ощущение близости боя охватывало его. Главное- там, в окопах, где бушуют разрывы и решается судьба сражения; главное - там, и туда нужно спешить... Раненый, к которому Володин сидел спиной, все время бредил, выкрикивал команды, кого-то проклинал; за стеной палатки зашуршали шаги - прошли санитары; один из них бодро насвистывал "Пусть ярость благородная..." Мелодия оборвалась, слышались только глухие удары пушек, но эти удары уже воспринимались как маршевый ритм мелодии: "Идет война народная..." По булыжной мостовой, по той памятной булыжной мостовой, запорошенной белым снегом, шли серые колонны к теплушкам, и четкий стук тысяч сапог потрясал улицу; тысячи голосов сурово и торжественно выводили: "...священ-на-я война!" - в такт шагам; весь техникум высыпал на тротуар; до самого вокзала шел Володин за колонной, а потом стоял и смотрел, пока не отъехал эшелон; тогда, в тот хмурый декабрьский день, он впервые не по книгам узнал, что такое Родина; песня пробудила в нем еще ни разу не испытанное чувство большого долга. Володин торопил минуту, когда сможет выполнить долг. Иногда казалось, эта минута уже наступала: первый раз - когда ощутил в ладонях, совсем нежных, только что державших ручку и карандаш, тяжелое и холодное ложе винтовки; потом - первый выстрел; потом - настоящий окоп, настоящие пули, сбрившие траву у окопа, настоящие мины, которые шипели над головой: "ищу-ищу-ищу!" - и первый грохот разорвавшегося тяжелого снаряда; потом - ночной бой, ночная контратака, в которой Володин ничего не видел и ничего не понял, только кричал "ура" и никого не встретил и не рассек очередью из автомата; потом... И сальная свеча на столе, и брезентовая крыша палатки все так же вздрагивали от толчков; все тем же размеренным ритмом били тяжелые орудия с лесной поляны; Шишаков что-то говорил, и Володин никак не мог понять, о чем он говорил.
- Медальоны? Какие медальоны?
- Медальоны смерти...
Маленькие железные коробочки, похожие на крохотные портсигары, - их выдавали каждому на фронте; они непромокаемы, в них вкладывают бумажки с фамилией и домашним адресом бойца, хранит их каждый по-своему, - кто в брючном карманчике, кто пришивает к гимнастерке, кто вешает на грудь, - как медальон, - может быть, потому и назвали их "медальонами"? "Убило тебя, к примеру, а ты в грязи или в воде, и документы промокли или совсем нет при тебе никаких документов - по медальону опознают, кто ты такой есть, и напишут родным. Медальон на случай смерти - незаменимая вещь!..." - так пояснял Шишакову ротный старшина; так потом и Шишаков объяснил своим регулировщицам. Но девушки совсем не собирались умирать и наотрез отказались от медальонов. Шишаков выстраивал отделение, приказывал, вызывал по списку на беседу, давал наряды вне очереди и под конец пожаловался старшине, но тот только развел руками: "Девчонки, что с них!..." Старый сержант держал медальоны при себе. Зашил в гимнастерку, во внутренний карман. Сейчас Володин должен был взять гимнастерку, которая лежала у изголовья, распороть шов и достать медальоны. Многих уже просил об этом Шишаков, но никто и слушать его не желал, ни санитары, ни фельдшер, а железные коробочки сержант обязательно хотел вернуть в роту, потому что - казенное имущество, и потом - как без медальонов будут регулировщицы, ведь они остаются здесь, на фронте? Володин должен взять медальоны и непременно переслать их старшине на хутор Журавлиный.
- Старшине Харитошину. Низенький, лысый...
- Хорошо, хорошо.
- Харитошину. Лысый...
- Хорошо. Прощай, сержант. Выздоравливай.
