Немцы, судя по всему, не собирались отходить, но и не предпринимали ничего, чтобы разминировать проход для своей колонны, и эта их то ли нерешительность, то ли растерянность смутила и насторожила Пашенцева. Он чувствовал, что за всем этим кроется какой-то определенный замысел, но какой разгадать не мог; опять его охватило беспокойство, опять тревожно заметалась мысль; он смотрел на вражеские танки, на вспыхивавшие дымки выстрелов и пыльные столбы разрывов, вглядывался в сизую на горизонте кромку леса, стараясь увидеть что-нибудь такое, что помогло бы ему разгадать план противника; взглянул в небо и увидел "юнкерсы". Первое, о чем он сразу же подумал, - под бомбовым прикрытием немцы начнут разминировать проход! Но "юнкерсы" не долетели до позиций батальона, а обрушились на гречишное поле как раз перед самой колонной. Володин тут же высказал восторженное предположение: "Бьют по своим!" - но Пашенцев, хотя и у него возникла такая же мысль, отнесся к этому предположению недоверчиво. Немцы не могли не видеть траншею сверху, а главное, они бомбили совершенно определенно, прицельно, сбрасывая свой смертоносный груз в одно место - впереди колонны. "Разминируют! Бомбами разминируют! Вызвали по рации самолеты и разминируют!" - наконец догадался Пашенцев. Теперь для него было все ясно, теперь он знал, как вести бой; "юнкерсы" еще один за другим устремлялись в пике, но капитан уже не следил за ними; нагнувшись к связисту Ухину, он передавал команды:
- Приготовить противотанковые гранаты и зажигательные бутылки!
- Танки в случае прорыва пропускать и забрасывать гранатами и бутылками!
- Бронебойщикам бить по тягачам!
- Пулеметчикам и автоматчикам отсекать пехоту!
Капитан говорил твердо и резко, и связист Ухин едва поспевал повторять за ним слова команды.
А Володин продолжал стоять у бруствера и смотреть вперед. За грохотом боя он не слышал ни голоса капитана, ни голоса связиста, даже не заметил, что капитан отошел от бруствера к связисту, - он все еще восторгался тем, как "немцы колошматили сами себя", и, когда очередной "юнкере", поравнявшись с висевшим над гречишным полем чадным облаком пыли и гари, падал в пике, Володин готов был кричать тому сидевшему в самолете фрицу (как только что кричал своим пулеметчикам): "Молодец!" Вначале, во время артиллерийского налета, Володин еще пытался думать и осмысливать происходящее, но когда увидел колонну, и затем, когда колонна остановилась, и особенно сейчас, когда, по его мнению, творилось что-то невообразимое, но отрадное для него и для всех соломкинцев, сейчас Володин не мог ни думать, ни оценивать обстановку, он весь был во власти восторженных порывов, и все, что грохотало и двигалось, все звуки от коротких автоматных очередей до тяжелых гаубичных разрывов, - все это представлялось ему не началом, а завершающим аккордом боя. Потому и смутился он, когда Пашенцев, окликнув его, приказал немедленно идти к пулеметным гнездам.
- Стоять до последнего!
- Так они же...
- Они разминируют бомбами, сейчас двинут... Выполняйте, лейтенант!
Глава четырнадцатая
Однажды после удачной ночной контратаки, - как раз после той, в которой впервые участвовал Володин, - когда была отбита у немцев высота, в еще дымившие, в еще не остывшие после схватки окопы пришел корреспондент армейской газеты. Корреспонденту очень хотелось узнать, что чувствовал командир роты Пашенцев перед атакой, во время атаки, - словом, в эти, ну, героические минуты. О чем вспоминал - о доме, жене, детях? Или думал о Родине, рассекая фрица из автомата?
- Какое чувство, лейтенант, вы сами испытываете сейчас, находясь здесь, на только что отбитой у немцев высоте?
- Я?... Я выполняю задание.
Пашенцев снисходительно улыбнулся:
- Так и мы - задание выполняли...
