Сейчас, в минуту напряженного ожидания, пока танковый ромб, сжимая бока, втягивался в разминированный "юнкерсами" проход на гречишном поле, пока, пройдя гречишное поле, вновь выстраивался, уже для последнего броска, направляя острие прямо в центр обороны батальона, на роту Пашенцева; пока соломкинцы наращивали орудийный и минометный огонь по танкам и тягачам, стараясь во что бы то ни стало расколоть ромб, превратить его в бесформенную лавину и тем ослабить удар, - из всех воспоминаний, которые пронеслись в голове Пашенцева в эти короткие минуты напряжения мыслей и нервов, одна картина особенно ясно представилась ему - юное лицо корреспондента, вернее, даже не лицо, а лишь силуэт курчавой головы на бледной синеве рассветного неба. Стояли в траншее. Корреспондент был высокий, саженного роста, курчавая голова его возвышалась над бруствером; набитая записными книжками и пачками газет полевая сумка висела на шее и сутулила, сгибала к земле его худую костлявую фигуру; он задавал вопросы и в сумеречной темноте делал записи в раскрытом блокноте... И вопросы, и восторженный тон корреспондента, и профессиональная навязчивость, с какою он выспрашивал подробности ночной контратаки, и настойчивое стремление узнать мысли и чувства командира роты, это-то и раздражало Пашенцева. Единственно, чего хотел Пашенцев и о чем думал, - поскорее расстаться с корреспондентом, смыть с лица брызги крови и грязи и выпить водки; было сыро, промозгло сыро, пот проступил сквозь шинель и взялся на спине изморозью; водка во флягах ледяная, будет ломить зубы; эту ломоту, это желание выпить, умыться, потом сесть и затянуться крепкой махоркой, чтобы наконец унялась противная дрожь в руках, - вот о чем думал и что чувствовал Пашенцев. Но корреспондент спрашивал, и Пашенцев отвечал.
"Еще раз, простите: когда подняли солдат в атаку, вспомнили, конечно, о Родине?"
"Да, именно о Родине я и подумал в эту минуту".
"Хорошо, очень хорошо! А что конкретно? Дом? Двор? Плетень с крапивой? Новую школу?..."
"И дом, и двор, и плетень с крапивой, и новую школу..."
"Так-так, хорошо... А жену?"
"И жену..."
"И дочь?"
"И дочь..."
"И письмо у вас... ее маленькой ручонкой?..."
"Почему маленькой? Жена у меня..."
"Дочку, малышку, имею в виду..."
"Никакой дочери у меня нет, у меня есть сын!"
Не разговор, а только костлявая фигура, только силуэт курчавой головы на бледной синеве рассветного неба на секунду вспомнился Пашенцеву, и он улыбнулся той же снисходительной улыбкой, как и тогда, в то промозглое утро после удачной контратаки.
Немцы перенесли огонь в глубину, над траншеей уже не вздымались столбы серой пыли и дыма, небо очистилось, и Пашенцев с командного пункта теперь хорошо видел и всю правую сторону до самого стадиона, где кончались позиции его роты и начинались позиции другой; и всю левую сторону до березового колка, откуда сейчас, не переставая, били орудия по танкам; и все, что было прямо перед глазами, - рваную змейку бруствера, ход сообщения к траншее, согнутую спину лейтенанта Володина, бегущего по этому ходу сообщения к пулеметным гнездам, и пулеметные гнезда - серые окопчики, кипевшие белыми огоньками очередей, и танковый ромб, который уже миновал гречишное поле и теперь с ревом и лязгом накатывался на траншею. Пашенцев следил и за лейтенантом Володиным успеет ли к пулеметам? - и за танками, за этой железной лавиной, которую, казалось, уже ничем нельзя было остановить. Тяжело перебирает гусеницами передний танк. К его башне тянутся огненные трассы. Белые блики вспыхивают на броне. Танк со страшным названием "тигр" кажется неуязвимым, снаряды, как орешки, отскакивают от его лобовой брони (но только у страха глаза велики, история уже обвела кружок под Прохоровкой - будущее кладбище "тигров"!); танк ползет, трассы скрещиваются над ним, рикошетят, артиллеристы нащупывают уязвимые места...
- Мать моя, - шепчет связист Ухин, у которого уже начинают болеть зубы.
- Сволочи, - говорит Пашенцев, но та уверенность в исходе боя, возникшая минуту назад, когда он отдавал команды, - уверенность сменяется предчувствием непоправимой беды: "Неужели снова... как на Барвенковском?..."
