И Захаров рванул в ближайшие кусты так, как может бегать лишь человек, спасающийся от собственной смерти. Что, впрочем, вполне соответствовало действительности. Влетев головой вперед в заросли, Дмитрий затормозил лишь метров через десять, став наверняка недосягаемым для вражеского пулемета. Рухнув под ближайший куст, торопливо сменил магазин — вроде и не дожег до конца, но неважно. Тридцать два патрона всяко лучше полудесятка, или сколько там могло остаться. Прислушался. Пулеметчик больше не стрелял, после взрыва самолета сделав верные выводы о полной бесперспективности подобного действа. Да и в кого ему стрелять, не в дохлого же оберста? Как ни странно, но он ухитрился вырваться. Не оберст, в смысле, а Захаров. Еще и «чумудан», будь он неладен, вытащил — Дмитрий с ненавистью смерил взглядом заляпанный кровью, по счастью, чужой, портфель. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается… а ведь пока ничего и не кончилось! Или нет? В полусотне метров торопливо затарахтел ППШ, коротко взрыкнул и осекся MG, снова ударил пистолет-пулемет, прошелестела очередь из немецкого автомата, сухо треснули два пистолетных выстрела, явно, тэтэшных… и вдруг гулко ухнул разрыв гранаты. Вот и мужики успели повоевать. Дмитрий коротко выматерился, не особо стесняясь в выражениях, и, делая небольшую петлю по лесу, двинулся в сторону короткого боя. Отчего-то вовсе не сомневаясь, что закончилось все совсем не хорошо. Уж больно не понравился ему тот взрыв, после которого недолгая перестрелка и затихла. Очень не понравился, если честно…
Остановился лишь однажды, когда со стороны поляны, уже за спиной, грохнуло еще раз. Вскинул было автомат, но тут же опустил, догадавшись, что это просто сработала его ловушка. Граната зря пропала, жаль… Невесело ухмыльнувшись, продолжил движение, минут через пять зайдя с тыла на пулеметную позицию. Сначала наблюдал, не рискуя приблизиться, затем, вглядевшись сквозь переплетения ветвей и снова выругавшись, уже не скрываясь, пошел вперед. Злополучный портфель, правда, оставил под ближайшим кустом.
Воронка еще дымилась. Неглубокая такая воронка, просто ямка в обрамлении взрытого дерна и раскиданных в стороны слежавшихся за зиму прошлогодних листьев, другую «колотуха» и не выроет. Других гранат ни у танкистов, ни у фрицев не было, последнюю Ф-1 он на оберста почем зря потратил. А вокруг нее все четверо и лежали. Живописно, можно сказать, вот только утрировать не хотелось абсолютно… Бля, что ж вы, мужики, так бездарно-то, а?! Ох, жалко-то как! Хреновые из вас бойцы получились, товарищи танкисты… нет, когда в танке — все нормально, а вот на местности, увы, куда хуже вышло…
Ближе всего лежал пулеметчик. Лежал ничком, облапив развернутый в сторону от поляны с горящим «Шторхом» MG-42. Крапчатая камуфляжная куртка на спине изодрана пулями, вокруг россыпь свежих гильз. Мертвый. Метрах в трех — второй номер, привалившийся спиной к комлю могучей сосны, в руках автомат, затянутая чехлом каска сползла на лицо. Ага, то-то Захаров слышал очередь из МП. Этот, как ни странно, жив, грудь под окровавленной курткой судорожно вздымается в такт неровному дыханию. Не испытывая ровным счетом никаких эмоций, Дмитрий вытащил из-за пояса трофейный пистолет, дослал патрон и выстрелил. «Вальтер» сухо щелкнул, будто не слишком толстую ветку об колено переломили. Дымящийся цилиндрик стреляной гильзы улетел в сторону. Готов.
Переступив через ноги трупа, сделал еще шаг. Стрелок-радист лежал на спине, сжимая в побелевших пальцах ППШ и глядя в небо уцелевшим глазом. Левым. Правого не было, только уродливое входное отверстие. Прелые листья и хвоя под головой уже потемнели, напитавшись кровью. Пуля или осколок, пойди теперь разбери. Наклонившись, десантник совершенно автоматически надвинул на лицо сползший набок танкошлем.
И наконец мехвод. Одессит Коля Балакин, единственный в этом мире… нет, не мире, а, скорее, времени, земляк. Лежит на боку, подтянув колени к груди, возле откинутой в сторону руки — его собственный ТТ. Балакин еще жив, но двинуться, похоже, не может. Только свирепо вращает глазами, пытаясь что-то сказать.
Кинувшись к товарищу, Дмитрий приподнял ставшее неожиданно тяжелым тело, привалил к себе:
— Коля, что? Куда попало?
Николай с трудом сфокусировал мутный взгляд на лице командира. Попытался улыбнуться — на губах пузырилась розовая пена. Наверняка, легкое пробито. Заговорил, выплевывая вместе с кровью короткие фразы:
— Прости, командир… фраернулись мы… хотели тихо подобраться, но фрицы засекли… думал, положили тебя… а Сашок молодец, первым успел шмальнуть…
— Молчи, тебе нельзя говорить, сейчас перевяжу и потащу.
— Херню говоришь, Дима… сам же понимаешь… не трать пакет, самому пригодится… документы только забери, не хочу безымянным лежать… и шпалер свой прибери, пригодится… встретимся еще…
— Что?! — опешил Захаров. — Где встретимся?
— А я знаю? Может, где-то и встретимся. Короче, прощай, лейтенант… наше вам с кисточкой…
