Перевернутый вниз головой человек тихо стонет от нестерпимой боли, но пытается искоса взглянуть на императора. Нерон смотрит на Петруса с нескрываемой ненавистью, потом переводит взгляд на трибуны и воздевает руки к небу.
По трибунам опять проносится рев восторга.
Губы Петруса шевелятся, он что-то говорит. Глафира удивительно свободно, легко и очень быстро подлетает к страдальцу и отчетливо слышит последние слова, которые вместе с кровью и страшным хрипом вырываются из горла Петруса:
– Я буду там, где к тебе придет раскаяние, Нерон.
Но, конечно, этих слов никто не слышит. Гулко ревут трибуны, трубят трубы, начинается праздничный заезд колесниц. Про Петруса забывают, и он остается висеть вниз головой с закрытыми глазами, медленно испуская дух.
Перед глазами Глафиры все опять превращается в непроглядную мглу. Но Глафира не боится, она уже знает, что скоро вынырнет из этой мглы прямо на площади Святого Петра в современном Ватикане. Такое с ней во сне уже случалось. А еще она помнит, что она находится во сне, и почему-то ощущает себя в нем очень спокойно и уверенно.
Действительно, скоро мрак рассеивается одной-единственной яркой вспышкой, но Глафира не видит вокруг себя строгие геометрические линии современной площади перед собором Святого Петра в Ватикане. Она находится в каком-то древнем римском доме. На небе – звезды. Ночь. На каменных ступенях у бассейна сидит человек в разорванной тоге. Он плачет и воздевает руки к небу. Лунный свет причудливо оттеняет его медалевидный профиль. Глафира подлетает ближе и видит, что этот человек – Нерон. Сейчас он совершенно подавлен, отнюдь не величествен, и из глаз его текут слезы. Рядом с ним, на ступеньках, валяется короткий гладиаторский меч.
– Все бросили меня, все! – Нерон раздирает на себе одежду, потом хватает меч и неумело пытается воткнуть его себе в сердце. Кожа на груди расцарапана в кровь, меч в очередной раз летит на каменные плиты. – Вот она, верность! Все только и ждали, когда можно будет наброситься на меня всей стаей и разорвать, разорвать, разорвать!
Нерон машет скрюченными руками, показывая, как ими можно разорвать что-то человеческое, еще теплое и живое. Он сам не раз видел, как это делается. Но это всегда происходило по его приказу и всегда – с кем-то другим, не с ним! И большая шумная императорская свита улюлюкала и свистела ничуть не хуже любого из плебейских ярусов ипподрома. А теперь никого из этой свиты нет рядом, никого из военачальников! Даже рабы разбежались, предчувствуя беду! Нерон заламывает руки и кричит, надрывно кричит, и крик этот звонким эхом разносится в пустом доме. Впрочем, нет. Один человек здесь есть. В углу, на резной скамье, притулился прекрасный юноша. Светлые кудри обрамляют чистое открытое лицо. Ровные прямые губы и нос образуют на этом лице правильный геометрический узор, оттененным ласковым светом луны. Голубые глаза полны слез. Юноша печально смотрит на своего императора.
Глафира откуда-то знает, что юношу зовут Спорус, он кастрирован и обручен с императором официальным браком, он верит ему и остался единственным, кто не покинул своего хозяина. Ему тоже страшно, но он не может бросить в беде человека, которого любит. А страшная развязка вот-вот наступит, потому что вооруженные люди уже два дня и две ночи ищут Нерона по всему Риму и уже, конечно, вышли на верный след.
Сегодня ночью все произойдет. Это понимают и Нерон, и Спорус, и почему-то Глафира.
Нерон опять кричит, и ему чудится, что вокруг сжимают кольцо его многочисленные жертвы: обезглавленные, повешенные, разорванные дикими зверями, с переломанными костями, выколотыми глазами, с содранной кожей, заживо сожженные и заживо закопанные – все они обступают своего императора и тянут к нему окровавленные руки. Нерон отбивается от них гладиаторским мечом и пытается объяснить им:
– Я был великий артист, вы же знаете! Я был великий артист! Артисту нужно вдохновение, артисту нужны искренние эмоции. Сейчас вы губите великого артиста. Какой артист погибает!
Он прыгает из стороны в сторону, размахивая мечом перед видимыми только ему призраками. Спорус плачет. По просьбе Нерона, он уже пытался лишить императора жизни и несколько раз приставлял этот короткий меч к императорской шее, которая от прикосновения холодного металла вдруг покрывалась маленькими капельками пота, а жилы натягивались как тетива варварских луков. Но меч дрожал в руке Споруса, у него не было ни решимости, ни сил, чтобы убить своего господина.
– Что же это такое?! – вопрошал Нерон у своих страшных призраков. – Меня даже убить некому! – В который раз со звоном ронял меч на мраморные плиты и продолжал рвать на себе одежды. Спорус плакал от бессилия, что ничем не может помочь любимому человеку.
– Живодер, тебя же любят! – прокричала Глафира. – Пока тебя любят, ты должен быть счастлив!
Нерон поднял голову и посмотрел на Глафиру.
– О чем ты говоришь? О любви этого раба? – И он махнул рукой в сторону Споруса. – Он же ничтожество!
