— Ты драконорожденный. Твоя кровь дает тебе возможность получить мою печать. Но не освобождает от испытания. Чтобы стать преемником — ты готов пройти испытание Тела, Разума и Духа. Как завещали предки?
Он вытянул руку. На его ладони вспыхнули пять тусклых символов — Дерево, Огонь, Земля, Металл, Вода. Каждый — мерцал, будто тлел на границе миров. А потом они встроились в великую триаду составляющую саму суть нашей империи — Единство, Дисциплину, Силу
— Пройди их — и я исполню долг. Отдам печать и исчезну. Не ради покоя — ради завершения службы.
Он опустил руку, и комната снова замерла.
— Готов ли ты? Или вернешься наверх и позволишь хаосу снова обвить корни порядка?
Я медленно выпрямился понимая, что это мой шанс. Боль в теле не утихала, но голос звучал твердо:
— Я пришел за выживанием. Но, кажется, нашел смысл. Если это — мой путь, то я его приму. И пройду.
Чиновник не ответил. Но я впервые заметил, как в глубине его чернильных глаз на миг дрогнул свет.
Я стоял посреди кабинета, наполненного тишиной, тяжелой, как свинец. Призрачные стражи расступились по взмаху его руки. Отныне я не нарушитель, отныне я часть иерархии.
В задумчивости чиновник наблюдал за мной, молчаливый, величественный, одетый в одеяние, чье полотно колебалось от потоков мертвой эссенции.
— Ты не первый, кто спускается, — произнес он наконец, голосом, в котором слышались пергамент, чернила и колокольный звон.
— Но, быть может, первый, кого вы удостоили беседы, достопочтенный, — отозвался я, склоняя голову и переходя на архаичный, отточенный язык, которому учил меня Наставник. — Кровь моя не подделка, и я слышу зов долга. Отныне я готов внимать знанию старших.
Он кивнул. И это было началом.
— Закон требует смены, — сказал он. — Ты — первый драконорожденный, ступивший в эти залы за тысячу лет. Моя душа связана контрактом службы. Чтобы я мог уйти, ты должен доказать, что достоин. Не словом, ибо они прах, — делом. Первое испытание будет Силы.
Пол под моими ногами исчез. Или, может, просто растворился в пустоте. Я падал — не вниз, а внутрь. Мир распался, как треснувшее зеркало, и вновь собрался, но теперь — в другом облике.
Я стоял в зале суда.
Высокий потолок исчезал во мраке. Передо мной — массивное кресло судьи, вырезанное из черного камня, на спинке которого сиял знак министерства горных тюрем. На полу — две дорожки из мозаики, ведущие к помосту. Слева — дверь, за которой стояли узники. Справа — дверь, откуда могли выйти воины. А между ними — весы.
Я понял, в чем суть.
Сила — ничто, если не умеешь ее направить. Власть — яд без меры. Чиновник не обязательно должен быть воином, но он должен уметь применять силу. Это испытание было не про бой. Это был суд.
— Перед тобой трое, — раздался голос призрака, но уже не из зала, а прямо из моего сознания. — Один убил, но защищая другого. Второй — солгал, чтобы спасти свою жизнь. Третий — украл, чтобы выжить. Один должен умереть. Один — быть прощен. Один — отправлен в каторгу. Реши. Но знай: выбор твой изменит тебя. И ты не сможешь угадать, кто кто.
Передо мной появились трое. Лица их были закрыты черными платками. Я не чувствовал от них зла — лишь страх. И ожидание. Молчаливое, как у статуй.
Я пытался заглянуть в их суть, интуицией, памятью, нутром. В каждом — жизнь. В каждом — вина. И все же — никто не сказал ни слова.
И тогда я понял: это не про них. Это про меня. С точки зрения империи они все прах. Но судья должен понять кого он судит. Я закрыл глаза.
Наставник говорил: «Мир нельзя изменить, но ты можешь выбрать, каким будет твой след». Я вдохнул и сделал шаг вперед.
Теперь они стояли прямо предо мной, а на моих плечах была вся тяжесть выбора.
Три души.
Три греха.
Три судьбы.
И закон, который требовал не справедливости, но порядка.
Первый — дрожал. Его руки, покрытые шрамами, сжимались и разжимались, будто даже сейчас он готов был вцепиться в лопату, в нож, в что угодно, лишь бы выжить. Рабочий. Тот, кто привык к труду, к боли, к молчанию. Он не просил пощады. Не оправдывался. Лишь ждал удара, как ждал его всю жизнь.
— Ты украл, чтобы выжить, — сказал я. Его глаза расширились. Не от страха — от удивления. — Каторга. Ты будешь работать. Но ты останешься жив.
Второй стоял, как клинок, вонзенный в землю. Его спина была прямой, а подбородок вздернут. Он не просил, не молил и самое главное не опускал взгляда. Солдат? Преступник? Фанатик? Неважно. В его молчании была правда — та, что режет глубже лжи.
— Ты убил, защищая другого. — Он не кивнул. Не подтвердил. Но в его глазах мелькнуло что-то — воспоминание? — Прощен.
Третий шептал. Его губы двигались, бормоча что-то — то ли молитву, то ли заклинание, то ли просто слова, которыми он пытался убедить себя, что все еще чист. Его голова была низко опущена, но я видел — его пальцы сжимались, будто в них уже был нож, монета, фальшивая печать…
— Ты солгал, чтобы спасти себя. — Он вздрогнул. Его шепот оборвался. — И за это — смерть.
Почему я сделал такой выбор? Потому что вор может искупить вину трудом.
