В тот вечер я сидела с Иосифом и прислушивалась к скрипу лифтовых блоков за дверью. Когда лифт останавливался на нашем этаже, у меня появлялась неотвязное предчувствие, что сейчас они постучатся к нам. Я уже упаковала в сумку вещи, которые могли, по моим понятиям, мне понадобиться. В том числе и роман Горького с подклеенными изнутри матерчатой обложки деньгами. Сумку я поставила под кровать, и ночью мне приснилось, что меня приковали цепью к столу.
Иосиф сказал:
— Мелкий выродок, как он посмел?
Потом встал и прошелся по комнате, шепча:
— Как он посмел?
И взглянул мне в глаза:
— Как посмел, мать его?
А назавтра удивил меня, сказав, что бояться нечего, я ничего плохого не сделала, у него есть связи, он позаботится, чтобы меня не тронули. Я погладила ему рубашку, в которой он собирался выступать на конференции, Иосиф собрал портфель, сказал, что все обойдется. Потом быстро чмокнул меня в щеку и ушел в университет.
Но они все равно пришли — утром следующего понедельника.
Когда в дверь постучали, я была в доме одна. Я мигом засунула деньги под стельки моих туфель и даже булку положила в карман домашнего халата. Дрожа, подошла к двери. Мужчина был вполне традиционным — пронзительный взгляд, серый плащ, — зато женщина оказалась молодой и красивой, со светлыми волосами и зелеными глазами.
Они вошли, не представившись, уселись за стол. В голову мою закралась мысль, что Иосиф мог отправиться к ним, чтобы обезопасить себя, что теперь он предал меня по-настоящему — после всех наших накопившихся за годы мелких интимных измен.
Я спросила:
— Вы меня арестуете?
Они не ответили. Я не сомневалась, что сейчас меня поведут из квартиры. Они вытащили из моей пачки по сигарете, закурили, пуская дым в потолок. Роли свои оба освоили в совершенстве. Посыпались вопросы: давно ли я знакома с Руди, говорил ли он когда-либо о Западе, кому говорил, почему предал свой народ.
— Вам известно, гражданка, что он терпит провал за провалом?
— Мне ничего не известно.
— Жалкие провалы.
— Правда?
— Парижская публика бросает ему на сцену битое стекло.
— Стекло? — переспросила я.
— Хочет, чтобы он распорол ноги.
— Почему?
— Потому что танцор он, разумеется, никчемный.
— Разумеется.
Я задумалась о том, как Руди выступает в Париже, ведь его и вправду могли освистать или сослать в кордебалет. Может быть, французы отвергли сценический стиль Руди, — нетрудно себе представить, что он и в самом деле провалился. Что ни говори, а он так молод, двадцать три года, да и танцует всего несколько лет.
Они продолжали наблюдать за моей реакцией, но и я следила за своим лицом. Скоро разговор коснулся посиделок в моей прежней комнате.
— В вашем салоне, — сказала женщина.
Спорить было бессмысленно.
Она закрыла глаза:
— Нам нужны имена, адреса и род деятельности всех, кто к вам приходил.
Я записала имена. Занятие бессмысленное, потому что они и без меня все знали, — едва я закончила составлять список, как они прочитали его и назвали, криво улыбаясь, тех, кого я забыла. По-видимому, за мной следили уже довольно давно.
— Пишите снова, — потребовали они.
— Простите?
— Список.
Руки мои дрожали. Меня заставили второй раз записать имена и адреса всех, кто когда-либо бывал в нашем доме, независимо от того, встречались они там с Руди или не встречались. Я изо всех сил старалась защитить тот уголок моего сознания, который занимал отец. Мысленно я видела его в Уфе: хромая, он приближался в тени нефтезавода к двери своего дома и обнаруживал новых агентов и новые неприятности, вторгшиеся в его жизнь. Но об отце эти двое не спрашивали. Понемногу до меня начало доходить, что они пытались выяснить, не могу ли я как-нибудь повлиять на Руди, — может быть, позвонить ему и уговорить вернуться, — однако уже сообразили, что это маловероятно.
В конце концов они спросили, готова ли я публично осудить его. Да, ответила я, ни секунды не помедлив.
Похоже, это их разочаровало, непонятно почему. Оба закурили по второй сигарете. Мужчина сунул за ухо карандаш.
— Вы напишете ему письмо.
— Да.
— Напишете, что он изменил родине, своему народу, нашей истории.
— Да.
— Конверт не заклеивайте.
— Не буду.
— Вы вели себя рискованно, — сказала мне женщина.
Я не без достоинства ответила, что постараюсь исправиться.
— О нашей встрече никому не говорить, — предостерег меня мужчина.
Я кивнула.
— Вы поняли?
Он выглядел едва ли не испуганным, — впрочем, любой неверный шаг сказался бы и на всей его дальнейшей жизни, на жене, детях и месте жительства.
— Да, поняла.
— Мы к вам еще придем.
Женщина прибавила:
— Я бы, например, не плюнула на него, даже если бы он горел в огне.
И уставилась на меня, ожидая ответа.
Я кивнула и сказала:
— Да, естественно.
