Тело собаки Госкэ положил возле себя. Затем достал из-за пазухи исписанный листок бумаги, расправил его на земле и придавил сверху камнем. Однажды на поэтическом турнире в чьей-то усадьбе Госкэ видел нечто подобное и теперь на сложенном вдвое листке заготовил стихи собственного сочинения: «Знатные воины мне говорили: ты можешь остаться. Но Госкэ таков, что его не заставишь остаться!» Подписываться он не стал, в стихах уже сказано «Госкэ», зачем же второй раз писать имя? Все сделано по обычаям старины, кажется, никаких упущений. После этого Госкэ принял, как полагается, сидячую позу, обнажил живот и сказал:
– Мацуно-сан, прошу!
Госкэ приставил к животу короткий меч, обагренный кровью собаки, и громко произнес:
– Где-то сейчас сокольничие? Не отстанет же от них и псарь! – Рассмеялся и крест-накрест вспорол живот. Стоявший за спиной Мацуно отрубил ему голову.
Невысокого звания был Госкэ, но умер вслед за господином, и поэтому семье полагалось пособие. Его единственный сын с малых лет находился в монастыре. Новый дом, участок, содержание на пять душ – все получила вдова, которая прожила до тридцать третьих поминок Тадатоси. Племянник Госкэ, тоже по имени Госкэ, продолжил его дело; более поздние потомки также служили в свите.
Кроме восемнадцати человек, получивших разрешение Тадатоси на самоубийство, был еще некто по имени Абэ Яитиэмон Митинобу. Принадлежал он к роду Акаси, в детстве прозывался Иноскэ. При особе Тадатоси служил давно и дослужился до высокого ранга, его доход составлял уже более тысячи ста коку. Из пятерых сыновей Яитиэмона трое имели по собственному наделу и двести коку каждый – за воинскую доблесть, проявленную при Симабаре.
Яитиэмон считал своим долгом умереть вслед за господином. Каждый раз, как выпадала его очередь дежурить у Тадатоси, он просил:
– Разрешите умереть!
Тадатоси же согласия не давал. Просьба повторялась, но ответ оставался неизменным:
– Намерение твое благородно, но лучше живи и служи Мицухисе.
Тадатоси никогда не соглашался с Яитиэмоном, даже когда того еще звали Иноскэ и использовали для мелких поручений. Бывало, Иноскэ скажет: «Сейчас подам вам обед», а он тотчас же отвечает: «Пока не проголодался» – и тут же говорит кому-нибудь другому: «Ладно, подавай». Что-то в Яитиэмоне раздражало Тадатоси. Он чувствовал это постоянно, но что именно – понять не мог.
Усердие этого вассала было выше всяких похвал. Он выполнял свои обязанности безупречно, неудовольствия же господина словно бы и не замечал.
Со временем Тадатоси понял, что Яитиэмон слишком высокомерен, и неприязнь к нему возросла еще более. Но как человек рассудительный, Тадатоси все же старался отдать себе отчет в причинах этой неприязни и пришел к выводу, что сам развивал высокомерие в своем вассале. Он старался преодолевать недоброе чувство к Яитиэмону, но шли годы, а оно не проходило.
И у высоких особ бывают свои симпатии и антипатии. Но не всегда удается доискаться причин, почему тот или иной человек неприятен. Бесспорно, и в самом Яитиэмоне было нечто отталкивающее. Товарищи его чурались. В нем уважали храброго воина, но сойтись с ним поближе особенно не стремились. Если у кого и возникало к нему дружеское расположение, то ненадолго и вскоре сменялось отчуждением. Еще в ту пору, когда он прозывался Иноскэ и носил челку[57], бывало, старшие обратятся к нему с просьбой что-нибудь сделать, и он сделает, но не преминет заметить:
– Времени для себя совсем не остается.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что Тадатоси так и не смог побороть в себе неприязнь к Яитиэмону и не дал ему разрешения на самоубийство.
Незадолго перед тем, как Тадатоси умереть, Яитиэмон сказал ему, глядя в глаза:
– Никогда ни о чем я не просил, это моя единственная просьба за всю жизнь.
Тадатоси ответил, столь же прямо глядя ему в глаза:
– Нет. Послужи, пожалуйста, Мицухисе.
Яитиэмон мучительно выбирал решение. В его положении не последовать за господином значило окончательно пасть в глазах сородичей. Оставалось два выхода: либо совершить бесславное харакири, либо покинуть пределы Кумамото и вести бродяжническую жизнь… «Ладно. Надо оставаться самим собой. Самурай не наложница. Не пришелся по вкусу господину – должен сам определить свою дальнейшую судьбу». Разные мысли обуревали его, но служба шла своим чередом.
Тем временем наступил день, когда восемнадцать человек покончили с собой. О них только и говорил весь клан Кумамото. Кто что изрек перед смертью, кто как держался, чья кончина была наиболее впечатляющей. Яитиэмон и в прежние времена мало общался с людьми, с этого же дня он и вовсе не мог появляться среди самураев. Сородичи старались его не замечать, он постоянно ощущал на себе их украдкой брошенные укоризненные взгляды.
Выдержать все это было нелегко. Ведь он остался жить не по своей воле. «Что бы ни думали обо мне, никто не может сказать, что я боюсь смерти. Я готов расстаться с жизнью в любую минуту». Сознание собственной правоты позволяло ему с поднятой головой входить в самурайское собрание и с поднятой головой его покидать.
