Летнее утро. На деревьях вокруг родника еще висят клочья утреннего тумана. От гостиницы вьется тропинка, она проложена вдоль речки, которая шумит, словно перекатывает алмазы.
По тропинке поднимается группа людей. Их оживленный говор приближается, напоминая щебетание птичьей стаи. Кажется, идут дети. Скорее всего, девочки.
– Ну быстрее же! Вечно ты отстаешь!
– Подождите! Здесь сыпучие камни.
Волосы у девочек только что вымыты и перехвачены одинаковыми красными лентами. Ленты развеваются на ветру, как стайка веселых бабочек. На всех одинаковые кимоно – белые с темно-синим узором. Развеваются широкие рукава. На ногах у всех одинаковые сандалии с красными тесемками.
– Чур, первая!
– Какая хитрая!
Наперегонки бегут к роднику. Их семь, всем лет по одиннадцать-двенадцать. Если бы их было меньше, их можно было бы принять за сестер. Все как одна хорошенькие и кокетливые. Наверное, подруги. Какой ниточкой связаны эти семь коралловых бусинок? Кто привез их сюда, на этот курорт?
Сквозь просветы в бегущих облаках, сквозь древесную крону пробивается утреннее солнце. Солнечные блики играют и в струе родника. Пламенеют красные ленты.
Одна из девочек держит в губах плод пузырника и вдруг выстреливает им в самую середину родника. Плод падает на переливающуюся водную гладь, делает несколько кругов и выплескивается за пределы сруба.
– Ну вот, упал, я думала, поплавает.
– Ясно, упадет.
– Почем ты знаешь?
– Знаю.
– Все ты врешь. – Подруги легонько шлепают друг друга, колышутся их рукава с индиговым узором.
– Давайте попьем!
– В самом деле, мы же пришли пить.
– А ты и забыла?
– Ага.
– Фу какая!
Все дружно достали из-за пазухи чаши, и от семи рук заструился зеленоватый отсвет. Все чаши были серебряные. Большие серебряные чаши. Солнце засветило сильнее, и семь чаш засверкали ярче. По роднику побежала серебряная змейка о семи полосах. Серебряные чаши – как одна, на каждой по два иероглифа: «Живая натура». Начертание необычное.
Девочки черпают воду и пьют. Напряжены алые губы, надуты розовые щеки. Из древесных зарослей доносится стрекотание – пробуют голоса цикады. Когда облака рассеиваются и солнце начинает припекать сильнее, их треск оглашает горы.
На тропинке появляется еще одна юная дева. Восьмая. Повыше других. Лет четырнадцати-пятнадцати. Ее золотые волосы перехвачены черной лентой. Лицо цвета янтаря. Глаза голубые, как васильки, смотрят на окружающий мир с удивлением. Алеют только губы. Платье европейское – серое с черной каймой.
Кто она? Дитя Запада, рожденное на Востоке, или дитя смешанной крови?
Она достает из кармана маленькую чашу. В каких краях изготовили этот сосуд? Он цвета лавы, рожденной огнем и застывшей.
Семеро попили воды. Исчезли концентрические круги от их чаш на водной глади. Поверхность родника снова выровнялась. Тогда, пройдя меж индиговых рукавов, приблизилась к колодцу восьмая.
В янтарных руках дева держала маленькую черную чашу.
И все в ней было иное. Семь алых ртов приоткрылись и застыли в безмолвии. Лишь треск цикад нарушал тишину.
– Ты тоже собираешься пить? – спросила наконец одна из девочек. Вопрос прозвучал удивленно и даже гневно. Восьмая молча кивнула.
– У тебя странная чаша. Дай-ка взглянуть, – сказала другая не то подозрительно, не то с пренебрежением.
Восьмая, не говоря ни слова, протянула свою чашу цвета лавы. Маленькая чаша отделилась от янтарных пальцев, таких тонких, словно они состояли из одних сухожилий, и очутилась в руках пухленьких и розовых.
– Как будто закопченная.
– Это такой фарфор?
– Или камень?
– Ты подобрала ее после пожара?
– Может, выкопала из могилы?
– Лучше бы ей и оставаться в могиле. – В семи устах прозвенели серебряные колокольчики смеха.
Восьмая не шелохнулась, ее васильковые глаза были устремлены в пространство.
– Незавидная чаша! – сказала одна из девочек.
– Из такой не напьешься, – сказала другая.
– Дать тебе, что ли, такую, как у нас? – сжалилась третья и протянула восьмой большую, сверкающую серебряную чашу с иероглифами «Живая натура».
И тогда сомкнутые губы раскрылись.
– Mon verre n’est pas grand, mais je bois dans mon verre[211], – произнесла восьмая тихо, но твердо.
Семь хорошеньких черноглазок ничего не поняли и переглянулись. Восьмая продолжала стоять неподвижно. Не понимают – не надо. Весь ее облик дышал непреклонностью и говорил о невозможности компромисса.
Девочки спрятали большую, сверкающую серебряную чашу с надписью «Живая натура» и вернули хозяйке маленькую черную чашу цвета лавы, вытекшей из огненного жерла и застывшей.
Восьмая зачерпнула несколько капель из родника и омочила свои побледневшие губы.
Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.
