– Но я снова отвлекся. Так вот, твой сынок… Это мы там, за рубежом, от материала избавлялись. Но ведь глупо его использовать и уничтожить. Куда лучше передавать от ценителя к ценителю! И в редких, крайне редких случаях материал выдерживал все те эксперименты, которые на нем ставили, и делался для одного из обладателей чем-то вроде… Ну, не домашнего животного, а даже члена семьи. И ему дозволялось жить – с учетом, конечно, что он не будет болтать. Однако рано или поздно детишки вырастали, от них приходилось избавляться… Но не убивать же несчастных!
Пальцы Ларисы вот-вот грозили разжаться. Ноги не слушались ее, но она твердила себе, что должна,
– И твой сынок… Он ведь был особый мальчик, это надо признать… Так вот, у некоторых из наших жертв развился так называемый «стокгольмский синдром». Сначала они сами были жертвами, а потом постепенно перешли в разряд помощников для нас, ценителей. И уже помогали нам собирать новый материал и даже хотели сами провести с ним кое-какие познавательные эксперименты…
Несчастные, бедные, морально изуродованные дети, которые, выдержав долгие месяцы и годы истязаний и сексуальных пыток, сами превращались в монстров. Но не потому что, как их истязатели, перешли на сторону зла, а потому что только так, служа ему, могли хотя бы на время забыть о том, что с ними произошло.
Дети, ставшие подростками или даже молодыми мужчинами, делались прислужниками сатаны и помогали ему похищать и истязать других детей…
– И некоторые, Лариса, служат нам, ценителям, с необыкновенной отдачей. И сами с большой радостью приручают и усмиряют новеньких. Наши прежние жертвы стали одними из нас, и нас, учителей, не может не радовать, что у нас появились сыновья, идущие нам на смену.
Лариса поняла, что больше не может стоять. Она стала медленно оседать, а Люблянский, ничуть этому не удивившийся, положил ее на пол и произнес с ужасной ухмылкой:
– И твой Тимыч – один из самых лучших наших учеников, Лариса!
Нет,
Лариса пыталась прорычать это в лицо Люблянскому, но он только спросил:
– Ты что-то шепчешь, Лариса? Что-что? Хотя не важно что! Ты нарушила наш договор, и Шахерезада прекращает дозволенные речи.
Лариса попыталась приподняться, но тело отказалось ей подчиняться. Ее мозг разрывала мысль о том, что…
Что если сказанное банкиром правда,
Но если он все еще жив? Если он… Если он пособник серийных убийц, помнящий о своей матери, но не делающий попыток вернуться к ней,
Ее кровь и плоть, ставшая вдруг сатанинским отродьем.
– Неееет… – сорвалось с губ Ларисы, а Люблянский, выпрямляясь, стал стаскивать с себя смокинг.
– Не нет, Лариса, а да. Я сказал тебе чистую правду. Мамаше Гитлера, не сдохни она задолго до прихода сыночка к вершинам власти и переживи она своего бесноватого отпрыска, тоже небось не хотелось бы после безоговорочной капитуляции Третьего рейха верить в то, что ее кровиночка уничтожил миллионы людей и что ее детка – чудовище и мразь, равных которой в мировой истории нет и не было. Но факт остается фактом – усатый дядя Альдик был именно чудовищем и мразью. Как и твой сыночек, Ларис, как и твой Тимыч. Способный ученик оказался,
Хочет ли она увидеть Тимыча? Того Тимыча, девятилетнего, проказливого и не расстававшегося со своим Электоником?
Или…
Но Тимыч был только один, тот, девятилетний, настоящий.
Или нет? Или настоящим был этот, нынешний,
– Не-е-е-ет… – Лариса поняла, что теряет сознание.
Ну конечно, не бутылка, а бокал, в который он налил вина и подал ей. И настоял, чтобы она его осушила. Стенки бокала были чем-то смазаны, а при свечах это не бросилось в глаза…
Он хочет ее убить? Или изнасиловать?
