Танцующая в Аушвице полностью

Прохожие и юные солдатики с любопытством разглядывают горстку заключенных. И наоборот. Я вижу, как рядом с солдатиками останавливается одноногий мужчина на костылях. Судя по всему, он знает одного из мальчишек в черных пилотках. Он пытается убедить его и его товарищей бросить пушку и разойтись по домам. Жестом показывает им на место, где у него была нога. Все вокруг начинают переругиваться и кричать о предательстве. Мужчина ковыляет прочь. Мы таскаем мешки, и наша работа успешно продвигается. Проходит полдня, прежде чем я наконец улучаю минутку, чтобы перекинуться словечком с одним из мальчишек, стоящим чуть в стороне от группы. Он удивляется тому, что я заговариваю с ним по-немецки и спрашиваю, почему у их пушки такой длинный ствол. Он отвечает немного нервно, но все же рассказывает мне, что эта пушка называется Flak. Она предназначена для того, чтобы сбивать самолеты, летящие высоко в небе. А здесь пушка установлена, чтобы остановить русских на всех улицах, сходящихся на этом перекрестке. Подтащив очередной мешок с песком для сооружения укрепления, я снова внимательно смотрю на мальчишку. Совсем еще ребенок. Я улыбаюсь ему, и он улыбается мне в ответ. Это видит пожилой военный — он приказывает солдатику вернуться назад к группе. Там они стоят, переговариваются и курят. А с заключенными никому общаться не положено. На месте, где стоял солдатик, я замечаю две сигареты. Оставил для меня? Я быстро подтягиваю туда мешок с песком и забираю сигареты. Когда работа закончена и последний мешок уложен в заградительный вал, почти наступает вечер.

Нам снова приказано идти к грузовику. Возле него нам дают перекусить, и мы опять забираемся в кузов. Грузовик с погашенными фарами едет по улицам, постепенно погружающимся во мрак. Практически нигде не горит свет. Мы слышим гул бомбардировщиков и громыхание бомб, разрывающихся вдали. Мне хорошо знаком этот звук. Как и в Аушвице, здесь невозможно спрятаться. Грузовик от бомб не спасет. И так же, как в Аушвице, меня это не слишком заботит, я спокойна. К тому же громыхает пока еще далеко. Я пытаюсь поболтать с Мартой и с другими заключенными, но разговор не клеится. Все слишком устали и замерзли. Я ложусь вплотную к Марте и даю мыслям течь своим чередом.

Должно быть, где-то здесь неподалеку засел Гитлер. Может, в рейхстаге, а может, в своем роскошном подземном бункере, где у него пока еще устраиваются вечеринки с шампанским и музыкой, или он там попивает кофеек со своей подружкой Евой. Может, именно сейчас они танцуют. Под вальс Шопена? Ну уж точно не под дегенеративный джаз или свинг. Хотя умеет ли он танцевать? Вряд ли. Гитлер весь какой-то деревянный, кажется, он способен лишь спастически дергаться под звук собственных речей, — таким я не раз видела его в новостном киножурнале “Полигон”. А вот Ева наверняка умеет танцевать. Она красивая и пластичная, так мне рассказывал о ней Курт… А может, оттуда, где он находится, Гитлер щедро раздает приказы в надежде завоевать свою Endsieg[94]? Приказы кому? Ах да, генералам и эсэсовцам. Но как долго они еще собираются терзать всех войной, которая на самом деле ими уже проиграна? Защищать Берлин собирается горстка людей, это все, что осталось от некогда самой мощной армии Европы. Мальчишки, которые только что научились стрелять из зенитной пушки, да остатки воинских подразделений. Они не могут остановить бомбардировок. Про люфтваффе больше ничего не слышно. Какой смысл погибать неведомо за что? Тот человек на костылях был прав, но его призыв не сработал. Все еще не сработал, поэтому я здесь: помогаю возводить оборонительные сооружения для защиты Берлина.

Грузовик внезапно останавливается. Из-под брезента мы видим темные силуэты разрушенных домов. Дальше дороги нет. Улица разрушена бомбежкой. Нам придется ночевать в кузове. Под охраной двух вооруженных солдат. Этой ночью довольно тихо, бомбят далеко, на другом конце города. Я прикидываю, получится ли у меня сбежать. Целые кварталы лежат в руинах, я бойко говорю по-немецки и, кроме того, у меня под лагерной робой обычная одежда. Еще из Аушвица. Так что я не буду выделяться на фоне измученных войной горожан. Но к чему мне рисковать? Совсем скоро придут русские, у меня при себе нет никаких документов, и, чего доброго, они примут меня за немку! Уж лучше мне встретить русских в немецком плену. Да и нынешние немцы совсем растерялись и кажутся не такими суровыми. С тем я и засыпаю.