Через несколько дней работы прекращаются, хотя еще не все окопы вырыты. Нас снова сажают в грузовик и везут по направлению к Гамбургу. Во всяком случае мы так думаем. Но, к нашему удивлению, нас выгружают в Берген-Бельзене[95]. И оттуда сразу же переправляют на граничащие с лагерем соляные шахты. Там размещается отделение фирмы “Телефункен”, и мы монтируем для нее лампы. Через неделю нас увозят отсюда столь же неожиданно, сколь и привезли. Теперь мы и впрямь едем в сторону Гамбурга. Целый день мы едем по разбитым дорогам, петляем по сельской местности и наконец прибываем в трудовой лагерь Вандсбек, являющийся частью лагеря Нойенгамме под Гамбургом. В Вандсбеке меня заставляют работать на фабрике резиновых изделий. Из-за бесконечных бомбардировок производство постоянно останавливается. Это случается так часто, что мы совсем не можем работать. Поэтому нас перебрасывают в другое место. Я оказываюсь на мебельной фабрике, где ленточной пилой с электроприводом выпиливаю ружейные приклады. Когда и здесь производство почти свертывается, из нас собирают
30 апреля 1945 года, в шесть часов вечера, нас сортируют и отправляют на центральный железнодорожный вокзал Гамбурга. Среди отобранных в основном скандинавы. Только мы с Мартой другой национальности. Вот тут я внезапно понимаю, что в Равенсбрюке я выдала себя за датчанку и таковой теперь останусь, поскольку шведский Красный Крест хлопочет за скандинавов. У меня уже давно нет никакого паспорта, а в списке заключенных я, вероятно, отныне числюсь датчанкой. И фамилия Криларс, которой я сейчас пользуюсь, судя по всему, звучит для немецкого уха чуть-чуть по-датски. Так или иначе, сейчас она мне подходит больше, чем моя собственная фамилия с “немецким акцентом”. И Марту как мою подругу тоже включили в группу. Единственный немец, который в безумном хаосе Равенсбрюка — с его смешением самых разных языков — слышал, как я говорю по-голландски, мог подумать, что это датский, или вообще ему было не до того в неразберихе переполненного лагеря.
Как только до меня доходит слух, что нас вызволяет из лагеря шведский Красный Крест, я начинаю действовать. Мы с Мартой тут же находим англоговорящего датчанина. Это симпатичный молодой парень. Я объясняю ему суть проблемы и прошу быстренько научить нас с Мартой нескольким датским фразам. Прежде всего чему-нибудь для формального общения: “Меня зовут…”, “Я родилась 20 сентября 1918 года в Копенгагене” и “Я ужасно устала”. Больше от меня не добьются ни слова, в крайнем случае я упаду в обморок.
К нам подъезжают два грузовика, на них шведские номера, кузовы затянуты белым брезентом с красными крестами. Вопреки моим опасениям никакой проверки нам не устраивают. Руководитель шведского Красного Креста подходит к немецким охранникам и передает им бумаги. Они с трудом понимают друг друга, поскольку он едва говорит по-немецки, а охранники не знают английского. Молодой парень, научивший нас нескольким датским фразам, вызывается быть переводчиком, и дело идет на лад. Наша группа должна разместиться в кузовах обоих автомобилей с красными крестами. Что и выполняется в течение пяти минут.
Урчит мотор, мы уезжаем. Молодой датский “переводчик” с улыбкой смотрит на меня. Когда я его спрашиваю, почему среди нас одни скандинавы, он рассказывает, что шведский Красный Крест договорился с нацистами забрать из лагерей скандинавских заключенных. Среди этих заключенных много полицейских, отказавшихся по приказу немцев арестовывать сограждан-евреев. Вот этих заключенных теперь и освобождают. Я с удивлением смотрю на переводчика. Какое счастье, думаю я, и улыбаюсь ему. Центральный железнодорожный вокзал Гамбурга остается позади. Мы с Мартой глубоко зарываемся в одеяла, лежащие в кузове грузовика. Так я делаю свой последний шаг на пути к освобождению.
На 75-летие моего отца в числе прочих гостей приезжает его кузина из Амстердама. Оживленная, полная энтузиазма дама по имени Сюзи, которую прежде я никогда не видел. Сюзи Роттенберг-Гласер. От нее я узнаю, что она — самая младшая кузина отца и единственная из семьи, точнее, оставшейся семьи, кто поддерживает отношения с моим отцом. После окончания войны отец избегал всех контактов с семьей, и лишь она одна стала для него исключением. Не знаю почему, но она показалась мне из того типа людей, которые привлекательны сами по себе и приходят в гости безо всякого приглашения, вот как сегодня — на отцовский день рождения. По окончании вечера она приглашает меня как-нибудь заглянуть к ней на огонек. Поскольку мне стало любопытно и я хотел побольше узнать о нашей семье, через пару недель я навещаю ее в Амстердаме.
Сюзи рада меня видеть, радушно приглашает войти в дом и, угостив чаем, приступает к рассказу о своей жизни.