Кажется, эти старички очень любили Рашель. Когда они спрашивают, что же с ней случилось, мы ограничиваемся кратким: “легкая смерть от скоротечной болезни”. Мы не договаривались об этом заранее, но эти люди слишком добры, не стоит рассказывать им, что же случилось с Рашелью на самом деле. Они ее любили — так зачем причинять им боль? Тем более что это ничего не изменит. После второй чашечки кофе мы собираемся уходить и на прощанье крепко целуем мужа и жену в обе щеки. Странный порыв, если учесть, что мы познакомились с этими людьми всего час назад. Но, может, это с ними прощалась Рашель, а не мы? Кто его знает, но расстаемся мы со старичками очень тепло.
Кафе на углу улицы в этот день не работает, и дверь нам открывает блондинка с неприветливым лицом. “Нельзя ли поговорить с Пьером?” — спрашиваем мы. Женщина подозрительно оглядывает нас обеих и отвечает, что его нет дома. Выходит, мы пришли по нужному адресу. Отлично! Женщина не имеет представления, когда Пьер будет дома. Мы обещаем вернуться сегодня позднее и идем гулять по центральной площади городка, а затем снова пьем кофе на террасе какого-то кафе. Вспоминаем то, что нам довелось пережить вместе с Рашелью. Вспоминаем атмосферу тепла, которую мы создали друг другу в бараке, наши шутки, а иногда и почти комические ситуации. И конечно, несчастный случай, когда Рашель повредила ногу. Лишь потому, что ее ударила подлая надзирательница. Собственно, это и предопределило гибель нашей подруги. И решение идти с нами, а не оставаться в лагере с больными. Как мы потом узнали, все оставшиеся в лагере больные уцелели, именно их первыми освободили русские.
Часа через два мы возвращаемся к кафе. Дверь нам вновь открывает блондинка, она зовет своего мужа Пьера. Вот и он появляется в дверном проеме. Здоровенный широкоплечий парень с татуировкой на левой руке. Слушая наш рассказ, разок кивает, но, судя по всему, его все это не особенно волнует. Когда мы спрашиваем его о времени, проведенном с Рашелью, он пожимает плечами. А потом вдруг разворачивается и уходит в дом. Блондинка с легкой усмешкой закрывает перед нами дверь. Вот так. Тот, кто был самой большой любовью Рашели, не пустил нас дальше своего порога. Жизнь иногда бывает чертовски глупа.
Чтобы установить баланс между прошлым и настоящим, я не только навещаю всех тех, с кем дружила до и после войны, но и брожу одна по памятным местам. Посещаю, например, пляж Нормандии, где началось вторжение, Бастонь, где произошло одно из важнейших сражений при наступлении союзников в Арденнах, а также Берлин, в оборону которого я внесла свой скромный вклад. Я посетила все тюрьмы и все лагеря, где мне довелось сидеть.
Я еду в почти полностью разбомбленный, но некогда столь прекрасный Клеве с его замком Шваненбург и дивным видом на Рейн, где я впервые услышала сагу о Лоэнгрине. Повсюду я делаю много фотографий и, оказавшись дома, долгими шведскими зимними вечерами вклеиваю их в фотоальбом, пишу под ними подробные пояснения. Всему должно быть свое место. Под фотографией, где видна большая часть моего почти полностью разрушенного города, я пишу:
Сага о Лоэнгрине
Опера “Лоэнгрин”
Лоэнгрин — Вагнер
Вагнер — Гитлер
Гитлер — бомбардировщик
Бомбардировщик — Клеве
Так она приветствовала своего любимого Лебедя (символ города Клеве).
В память об ушедшем прошлом я пишу книгу о моей жизни. Один раз я уже написала такую книгу, но она была утеряна во время войны. Теперь, обретя покой, я начинаю писать ее снова. Мое прошлое нужно мне, чтобы построить будущее. Будущее, полное воспоминаний.
Рука тянется за ручкой, и я пишу вместо предисловия:
Я начала писать эту книгу в тюрьме Хертогенбоса в 1942 году. Писала ее, скрываясь от нацистов. Возобновила работу в пересыльном лагере Вестерборк, продолжила в лагере Вюгт. Выслала с оказией рукопись соседу в Хертогенбос, где в 1944 году во время бомбежки она и погибла под обломками дома.
Начала книгу заново в Швеции после освобождения. И теперь посвящаю ее своим погибшим родителям, а также всем тем, кто разделяет мою точку зрения: Трудности и риск лишь закаляют наш характер.
