В один из вечеров, станцевав перед немцами, я беру слово и предлагаю им разучить новейшие немецкие танцы. На самом деле все танцы родом из Парижа и Лондона, но кто ж теперь это поймет. Я выбираю танцы, исполняемые под старые мелодии, никакого джаза или свинга, поскольку все это “
Поначалу все немного скованны. Многие к такому не привычны. Выросшие в деревне грубияны и невежды, они стесняются раскрыться. Да и не у каждого на первых порах получается. Некоторые остаются сидеть в сторонке, потягивая пиво и шнапс, но проходит несколько вечеров, и дело идет на лад, подтягиваются самые последние. Во время уроков танцев в обязательном порядке приходится изучать этикет. Как кавалер приглашает даму? Как это сделать правильно, а как неправильно? Не класть руку на ягодицы партнерши, к чему сознательно стремятся некоторые. Задавая вопрос, чуть наклониться вперед с прямой спиной, а дамы после танца делают книксен…
Из дня сегодняшнего все это выглядит дико. Я учу эсэсовцев этикету в Аушвице.
Каждый вечер после одиннадцати я должна возвращаться назад в свой барак. Курт доводит меня до конторы, где я снимаю с себя вечерний наряд и переодеваюсь в лагерную робу. Оттуда я иду в барак уже одна, а Курт возвращается назад — болтать, петь и выпивать. От Курта я узнаю, что многие мужчины находят в лагере женщин для интимных утех.
Ко мне до сих пор пока еще никто не лез. Один малый как-то пытался меня облапать, но на вечеринке, под взглядами коллег, его попытки не увенчались успехом. Судя по всему, несмотря ни на что, я все еще достаточно привлекательна, думаю я с некоторой гордостью. И это одновременно внушает опасение, что рано или поздно моя привлекательность сыграет со мною злую шутку. Как я сумею противостоять натиску какого-нибудь хама?
Когда в один из вечеров Курт доставляет меня назад в контору и я раздеваюсь, он продолжает смотреть на меня. Мы оба смотрим друг на друга и ничего не говорим. И тут он делает ко мне шаг. Я чувствую его дыхание. Его глаза совсем рядом с моими, и взгляд этих глаз серьезен, до боли серьезен. Мы бросаемся в объятья друг друга, падаем на пол поверх соскользнувшей с меня одежды и занимаемся любовью. После того как все заканчивается, он очень смущен и тих. И явно пребывает в растерянности. Я смотрю на серьезного молчаливого мужчину, который так беспокоится о своей оставшейся дома семье. Я утешаю его, глажу по волосам и тихонько что-то нашептываю. “Не мы придумали все это
С той поры мы с Куртом после танцевальных уроков бываем вместе. Немного любви посреди отчаянья, в самом центре этой фабрики смерти. Пусть даже эта любовь порождена самыми жуткими условиями, но она дарит нам мгновения свободы и действует на меня исцеляюще. С этой любовью я чувствую себя намного лучше.
В течение дня, сидя за своим столом и составляя производственные планы, я часто думаю о Курте, о его запахе, о его руках, о том, как накануне вечером мы, лежа здесь на полу, любили друг друга. Курт отбросил застенчивость, и теперь он куда свободнее держится со мной. И куда увереннее себя ощущает. Его раскрепощение вдохновляет меня на новую песенку. Песенку о мужчинах. Весьма циничную и безо всяких иллюзий.
Но внезапно уроки танцев заканчиваются. Прекращаются и все эти миленькие эсэсовские вечеринки. Никто больше не поет. В воздухе повисла тревога. Однажды вечером мы снова лежим с Куртом на одеялах за моим бюро. И тут Курт заговаривает о том, что его заботит.
— Все это чертово
