На мой вопрос, почему после войны немногие выжившие не пытались разоблачить своих палачей и предателей, которые зачастую жили с ними на одной улице, Сюзи отвечает:
— После войны мы были настолько сломлены, что у нас не было сил никого выводить на чистую воду. Многие из нас пережили освобождение дважды. Конечно, все мы были счастливы, что немцы убрались восвояси, но вместе с освобождением пришла неопределенность, потому что мы не знали, кто из семьи еще вернется. И вместе с освобождением пришло горе по многим из тех, кто не вернется никогда. Для этого горя в Нидерландах не было места… Популярный в Нидерландах еврейский комик Макс Тайер вскоре после войны говорил: “Я смеюсь, чтобы не заплакать…”
Проговорив почти два часа, мы прощаемся. В дверях Сюзи приглашает меня на свой день рождения — у нее юбилей. Она собирается праздновать его в отеле “Аполло”, и приглашена семья — “с которой ты наконец сможешь познакомиться”, добавляет она. Я обещаю прийти.
По дороге домой, застряв в пробке, я вспоминаю наш разговор. Я всегда думал, что в Голландии было мощное сопротивление, что нидерландское правительство делало все возможное, чтобы облегчить страдания народа, и это будило во мне сильное чувство сопричастности. Немцы арестовали много евреев, но этому мои соотечественники не могли противостоять. Так я всегда слышал, и этому меня учили в школе. Но рассказ кузена моего отца, истории тетушки Розы и других членов семьи звучат совсем иначе. На евреев была объявлена настоящая охота, евреев безжалостно гнали, как диких зверей, выгоняли и выкуривали их из нор с помощью полицейских, голландских чиновников, голландских бургомистров, голландских эсэсовцев, голландских охотников за головами и просто предателей. И делали они это с таким тщанием и рвением, что немцам оставалось лишь арестовывать евреев и развозить их по лагерям. Многие мои соотечественники участвовали в этой охоте и при этом еще кое-что и подзаработали. Предательство было куда в большей цене, чем сопротивление.
Пробка рассасывается, я нажимаю на газ и приезжаю домой вконец усталый.
Заинтригованный рассказами своей новой родственницы, несколько дней спустя я решаю пойти на ее день рождения. Я почти никогда не посещаю юбилеи своих теток, тем более двоюродных — на таких праздниках я вообще никогда не был. Но я хочу знать, как выглядят — пусть даже дальние — члены моей семьи и как они общаются друг с другом. И может, мне удастся побольше узнать о тетушке Розе и своем отце.
Когда я прихожу на праздник Сюзи, она знакомит меня с друзьями и несколькими родственниками. Ее дети — мои младшие кузены и кузины. Я замечаю, что все в этой компании хорошо знают друг друга. Все оживленно болтают. За столом сидят и люди постарше. Один из них — прямой родственник Сюзи и моего отца. Этого пожилого человека зовут Ричард, он с любопытством разглядывает меня, а потом расспрашивает об отце. Хотя о войне никто не говорит, она здесь незримо присутствует. То и дело звучат имена людей, погибших во время войны. Ричард общается с другими спокойно и с той грустной улыбкой, которую часто можно увидеть у стариков. И, да, он тоже знал Розу. Она была красивой и очень свободной. Последнее слово он употребляет вместо какого-то другого, но я понимаю, что он имеет в виду.
— Рози была очень предприимчивой, независимой, не лезла за словом в карман, — уточняет он. — Рози делала все что хотела и была нашей самой красивой кузиной.
— О событиях того времени я не могу говорить со своими детьми, — вздыхает другой пожилой мужчина, — они знать ничего не желают. Вообще ничего.
— Это меня смущает и расстраивает, — жалуется он. — Мои дети должны знать про ту войну, у меня осталось не так уж много времени… Конечно, отчасти я понимаю позицию своих детей, они очень заняты, и в голове у них совсем другие заботы. Но в то же время я не могу и не хочу мириться с тем, что внутри моей семьи мне не с кем обсудить тогдашние события, и никто из детей не разделяет моих чувств. Это обидно. Я знаю, когда ты сознательно заставляешь себя молчать о главном, оно начинает разрушать тебя изнутри. Сам я не мог говорить о войне много лет, но посещения психолога сказываются на мне благотворно, и поэтому я все-таки хочу рассказать о том, что у меня на сердце, моим детям.
Надо же, прямо-таки обратная ситуация, думаю я, его дети не хотят ничего знать о его прошлом, а я не могу ничего выпытать у своего отца. Закруглившись с глобальными проблемами, мы обсуждаем прекрасный возраст юбилярши, качество кофе, секреты выпечки и прочую ерунду. Я чувствую, что вновь заговаривать о прошлом будет неуместно. Это все-таки праздник, поэтому я отложу все свои вопросы на потом.
