— Ладно, — устало сказал Синцов, снова опускаясь на качели. — Я знаю, что ты хороший следователь, может быть, даже лучший в городе. Да не смотри ты на меня как на врага народа, я серьезно. Беда только в том, что ты все-таки женщина. Что ты дальше собираешься делать с удостоверением?
— Повезу его в Москву, — неожиданно для себя ляпнула я и только после того, как ляпнула, подумала, можно ли выдавать такую информацию Синцову. — Хочу показать его в ГРУ, пусть они сами скажут, их ли это работа.
— Маша, это наивно. Что, по-твоему, они скажут? Что у них в управлении две канцелярии — простая и коммерческая, где за бабки штампуют липовые ксивы с настоящей печатью?
— Ну, мне все равно надо получить в ГРУ образцы оттиска их печати…
— Ладно. С кем ты едешь?
— В каком смысле — с кем? Одна.
— А ты не боишься, что тебя ограбят в поезде? Или в Москве сумочку с вещдоком вырвут?
— А что ты предлагаешь?
— Уж так и быть, придется ехать вместе с тобой и охранять вас.
— Кого это «нас»?
— Тебя и ксиву.
— Я оценила твою вежливость, мог бы ведь ксиву первой назвать…
— Да, я джентльмен.
— К твоему сведению, человек не может про себя сказать, что он джентльмен, это должны сказать про него другие.
Но он не обратил внимания на мой сарказм.
— Когда ты собираешься?
— В субботу я дежурю по городу — в день, а в воскресенье вечером могу выехать.
— Ладно, давай мне командировочное, я возьму билеты. Позвоню тебе в главк в субботу, скажу вагон и место.
— Андрей, давай лучше встретимся на Московском вокзале у памятника Петру за двадцать минут до отхода поезда, ты мне только сообщи, на какой поезд взял билеты.
— Ладно, позвоню тебе на дежурство. Андрей тщательно закопал в песочек окурок, встал и не оборачиваясь пошел из скверика. А я поднялась в контору и на всякий случай проверила содержимое сейфа: удостоверение майора Шермушенко было на месте.
Шел уже третий час. С этим дурацким удостоверением я совсем забыла про вскрытие шермушенковского трупа, а поприсутствовать на нем было бы невредно. Слава Богу, девочки из канцелярии морга любезно сообщили мне по телефону, что эксперт Панов только-только приступил к процедуре, и если я потороплюсь, то могу еще застать кульминацию.
Выяснив, что прокуратурская машина под парами, я схватила в охапку своего стажера, и мы помчались в морг. Стажер переживал, что никогда еще там не был, и спрашивал, не будет ли ему там плохо.
Я его успокаивала рассказами о том, как в секционной стало плохо здоровому майору из главка, он упал прямо у дверей, но никто при этом не считал, что опозорена милиция; как я однажды поскользнулась в коридоре и чуть не свалилась на каталку с гнилой старушкой; как эксперты шутят, что в столовой морга свежее мясо никогда не переведется…
Перед дверью, ведущей непосредственно к Аиду, Стаc покосился на меня и набрал в легкие воздуха, явно намереваясь не выдыхать до конца нашего пребывания там.
— Спокойствие, — подбодрила я его, — научно доказано, что человек за три минуты полностью адаптируется к любому запаху, приятному или неприятному, даже к запаху керосина.
Он жалобно посмотрел на меня, но так и не выдохнул. И мы вошли в коридор. Я заглянула в канцелярию, уточнила, где Панов кромсает наш объект, и потащила Стаса к «гнилой» секционной, на отшибе танатологического отделения, где вскрывали трупы не первой свежести, по дороге то и дело раскланиваясь и обмениваясь приветствиями со старыми друзьями в белых и зеленых халатах, залитых кровью и запятнанных формалином, а кое-кто норовил и обнять вывернутыми, чтобы не запачкать, руками в резиновых перчатках.
— Мария Сергеевна, — дернул меня за руку Стаc, — смотрите, какой гнилой труп: губы аж лиловые! А почему он не раздулся? Я читал, что они распухают. Поздние трупные явления…
— Молодец, Стасик, — восхитилась я, — ты уже освоился, покойников разглядываешь! Он не раздулся, потому что не гнилой.
— Как не гнилой? А почему почернел?
— Он почернел еще при жизни. Это негр, просто здесь свет тусклый…
В «гнилой» секционной толстый, но милый Панов (это он сам про себя так говорит: «Я толстый, но милый») потрошил то, что осталось от чернореченского бандита Анатолия Шермушенко.
— Привет, Мария! — пробормотал он, подняв на мгновение глаза и снова уткнувшись в разрезанное тело. — Давненько, давненько… А кто это у тебя на буксире? Твоя креатура?
— Моя… Познакомься, Боренька, это наш новый следователь, прошу любить и жаловать.
