Танцы с семьей полностью

Мы уже обсуждали ранее – истинная проблема Ванессы в том, что она не может быть близка с Папой. Возникла тревога, когда я спросил про обнимание. Моя реакция вызвана желанием вынести этот вопрос на поверхность. Выявляя ее тревожность по поводу запрета на инцест, я надеюсь способствовать освобождению Ванессы, чтобы она могла видеть повседневную жизнь более ясно.

К: Не припомнишь ли ты, когда это приблизительно было? Моя мать впала в панику по поводу сексуальных чувств, вызванных мною, когда мне было тринадцать. Я понял это не сразу, а намного позже.

Здесь я делюсь кусочком своей жизни и таким образом нормализую вопрос о сексуальных чувствах между родителями и детьми. Я стараюсь ослабить их оборонительную установку по этому поводу.

Такой вид общения трудно отвергнуть, в отличие от любых прямых вопросов об инцесте в их семье. Когда они слышат рассказ о моей жизни, то не могут так же легко подвергнуть сомнению его истинность, как при упоминании об их жизни. Это часть моего опыта, а не их. Но поскольку это имеет еще и универсальное, общечеловеческое значение, оно является и их частью.

Ван: А-га-а…

К: Имеешь ли ты какое-то представление о том, сколько тебе было лет, когда ты и Папа уже не могли выносить возбуждения, вызываемого друг другом?

Ван: Я бы сказала, где-то после двенадцати. В голову приходит цифра двенадцать.

Способ, которым Ванесса отвечает на мой вопрос о переживаниях по поводу отсутствия телесных контактов с Папой, свидетельствует о том, что эта область нагружена скрытыми смыслами. И вновь мое естественное побуждение – подтолкнуть их на уровень, вызывающий большую тревожность – и тем дать возможность понять новый аспект действительности.

Однако, по правде говоря, это не такой уж спорный вопрос. Я просто приоткрываю здесь некую универсальную реальность. Высветить импульсы – не значит создать их вновь. Родители и дети действительно испытывают друг к другу сексуально окрашенные чувства. И опасными их делает та паника, которая связана с их отрицанием. Отдалять себя от детей, чтобы избежать импульсов, приводящих в замешательство – значит делать плохо семье. Я же хочу, чтобы мы стали лицом к лицу со своими импульсами, а не жили в страхе перед ними.

Решение поделиться с семьей частицей моего собственного связано с убеждением, что для того, чтобы по-настоящему войти внутрь семейной системы, необходимо вести себя очень личностно. Когда я смотрю на них, я должен открыть частичку себя. Когда же они смотрят на меня, я хочу, чтобы они были в состоянии увидеть в этом взгляде часть своего собственного мира. Способность смотреть друг на друга прежде всего как на человеческие существа является центральной для любой терапии. Я не беспокоюсь по поводу того, что они будут рассматривать меня как глупого или неадекватного из-за той информации, которой я с ними делюсь. Я не нуждаюсь в том, чтобы они меня обожали или подтверждали мою значимость лишь для того, чтобы самому не утратить чувства собственного достоинства, своего самоощущения как самоценной и самодостаточной личности. Если вы оказываетесь зависимым от обратной связи, которую получаете от ваших клиентов по поводу своей самоценности, у вас возникают существенные трудности. Такая установка препятствует вашей работе и удерживает на социопатической привязи.

Вся деятельность в рамках профессионального противопоставления "здорового терапевта" и "больного пациента" является весьма интересным феноменом. Утверждение данной дихотомии создает разрыв такого рода, что реальное взаимодействие оказывается попросту невозможным. Это заставляет клиентов поверить в то, что мы можем их “исправить” и что они настолько дефективны, что нуждаются в нашем исправлении. Еще более деструктивной оказывается иллюзия грандиозности, величия, которой терапевты подвержены довольно часто. Нам представляется, что способность терапевта действительно помогать связана с принятием факта, что помочь он по сути дела не может.