Ну вот, наконец-то. Но мы и не сомневались, что в конце концов вывернем и его наизнанку. Что рано или поздно он последует за терпеливо показываемыми ему примерами, снова и снова подсовываемыми нами образцами для подражания. Сам ведь неосторожно признавался, что легко тянется за другими, хотя бы только ножкой, ну, а теперь сделал и другое, более важное признание. Начать выдавать свои секреты, предавать себя — потом уж не удержаться, дело покатится уже по инерции. А что у него, толстопятого, не нашлось других, адекватных слов для передачи своего подлинного желания, и не хватило отваги признаться в нём напрямую — это даже лучше. Выраженное не в лоб, а тонким косвенным приёмом, не утверждением, а отрицанием, признание становится много глубже. Отрицание интимного делает его намного интимней, а выворачивание его изнанкой наружу уничтожает всякую интимность. Наше платье докажет это наглядно кому угодно: раздеться до исподнего — всё равно, что не носить его вовсе. Разве что вывернуть наружу и его, саму изнанку — наизнанку.
— А денежки? — ехидно интересуемся мы, пробуя проделать и это.
— Да я сам тебе приплачу! Ты просила поддержки? Получай, — с треском открывает он ящик своего стола. — Вот тебе на дорогу, и проваливай отсюда.
На миг мы поддаёмся острому желанию последовать его предложению. Но теперь уже куда легче вместе следовать давно несущему нас общему потоку, чем пытаться выбраться из него одним. И потому мы в тот же миг с удовлетворённым мурлыканьем втягиваемся вместе с ним в проломленный нами вместе проток, как в решётку слива, урча, втягивается набравшая скорость в крутом переулке сточная вода.
— Ну нет! — урчим, мурлыкаем мы. — После того, что я видела собственными глазами? Дудки, меня уже никто не заставит убраться… Я вообще свободна, вольна делать, что хочу, жить, как хочу. Я привыкла к этому: хочу — значит, ставлю конкретную цель и добиваюсь. И потому следствия моих поступков всегда соответствуют причинам. У меня давно налажен рабочий ритм достижения цели, никаких неожиданностей и потрясений, и не только у меня: так повсюду, где течёт нормальная культурная европейская жизнь, подчинённая всем известным закономерностям. Это у вас тут всё перевёрнуто вверх ногами… пузом кверху, как в могиле. Нарушена причинность, замутнена ясность следствий. Вроде бы как раз ясно всё, а объяснить ничего нельзя, хотя даётся множество объяснений. Так в настоящей жизни не бывает, так бывает только в смерти, да и то не в Европе где-нибудь в Азии. Да вы и не похожи на европейцев, вы похожи на азиатов, вечно усыпанных пеплом своих дорогих покойников, вечно возящихся в пыли могил… Вон как всё вокруг покрыто пылью! Это всё вы. Пусть пепел некоторых из вас ещё шевелится, корчится в судорогах — но всё равно это пепел. И это не живые судороги — покорная агония, рабская смерть. Что ж, помирай дальше, дружок, а я пока ещё жива, свободна, и буду жить. По-своему, как мне хочется, свободно. И потому — мне пора. Понимаешь? У меня дела в городе.
— Эту твою корову Европу давно пора опять поставить на рога и…
— И что?
— И все дела. Дела? Смотри, в Сан Фуриа не принято, чтобы женщина по вечерам имела дела в городе, особенно в воскресный вечер.
— А я не женщина Сан Фуриа, я из другого места… теста. И потому — тем более свободна поступать, как мне хочется.
— Свобода — это неизвестность, — настаивает он. — А чего хочешь ты — тебе, по твоим же словам, отлично известно. У тебя конкретные цели, тогда какая же у тебя свобода?
— Хорошо, — соглашаемся мы на уточнение, — была свободна… и снова буду, когда сделаю это дело. Но ты мешаешь мне его сделать, ты намеренно меня задерживаешь. Пусти.
— Никто тебя не держит… — кудахчет он. — Ты точно знаешь, что будешь? Наверное, тебе спланировали поездку в министерстве будущего. По слухам, у вас… в Европе уже есть такое. А слухи всегда имеют под собой твёрдую почву.
— Знаю-знаю, какую почву: твердь небесную. Поговаривают, из-за её твёрдости слухи ходят там на копытах, бродят в пузе неизменной коровы. Пока, до вечера.
— Уже вечер! — хлопочет он о своём. — А… сказали они тебе там, в министерстве, чем она закономерно кончится, твоя поездка? Закономерность, кстати, известна наперёд. Тогда, какая же и тут свобода?
— Вот, попала к вам в полную неизвестность, так по-твоему освободилась? Животик надорвать от такой свободы, — хохочем мы. — Я уж поняла, что тут у вас считается свободой: свобода пыток и тюрьма. И свобода рыться в чужом бельишке… Что бельишко, свобода доступа к чужим половым органам! Есть ещё формулы мудрости? Нет? Тогда… а ну, пусти!
— Никто не держит, — толдычит своё он.
Тогда мы тычем указательным пальцем в стойку с такой силой, что палец выгибается в обратную, непринятую сторону:
— Дурак, никакие твои азиатские сказки не помогут тебе жить. Настоящей жизнью надо просто жить.
