– Очень вам буду благодарен, любезный друг и благодетель. Теперь позвольте вам сказать ещё одно слово: я имею поручение, как от судьи, так равно и от всех наших знакомых, так сказать, примирить вас с приятелем вашим, Иваном Никифоровичем.
– Как!.. C невежею! чтобы я примирился с этим грубияном! Никогда! Не будет этого, не будет! – Иван Иванович был в чрезвычайно решительном состоянии.
– Как вы себе хотите, – отвечал городничий, угощая обе ноздри табаком. – Я сам не смею советовать; однако ж позвольте доложить: вот вы теперь в ссоре, а как помиритесь…
Но Иван Иванович начал говорить о ловле перепелов, что обыкновенно случалось, когда он хотел замять речь.
Итак, городничий, не получив никакого успеха, должен был отправиться восвояси.
Сколько ни старались в суде скрыть дело, но на другой же день весь Миргород узнал, что свинья Ивана Ивановича утащила просьбу Ивана Никифоровича. Сам городничий, первый позабывшись, проговорился. Когда Ивану Никифоровичу сказали об этом, он ничего не сказал, спросил только: «Не бурая ли?» Но Агафья Федосеевна, которая была при том, начала опять приступать к Ивану Никифоровичу:
– Что ты, Иван Никифорович? Над тобой будут смеяться, как над дураком, если ты попустишь! Какой ты после этого будешь дворянин. Ты будешь хуже бабы, что продаёт сластёны, которые ты так любишь.
И уговорила неугомонная! Нашла где-то человека средних лет, черномазого, с пятнами по всему лицу, в темно-синем с заплатами на локтях сюртуке, совершенную приказную чернильницу! Сапоги он смазывал дёгтем, носил по три пера за ухом и привязанный к пуговице на шнурочке стеклянный пузырёк вместо чернильницы; съедал за одним разом девять пирогов, а десятый клал в карман, и в один гербовый лист столько уписывал всякой ябеды, что никакой чтец не мог за одним разом прочесть, не перемежая этого кашлем и чиханьем. Это небольшое подобие человека копалось, корпело, писало и наконец состряпало такую бумагу:
